Из цикла проповедей на Великий пост. Публикуется в переводе Константина Чарухина.
Мы все прекрасно знаем и твердо исповедуем, что Господь наш Иисус Христос, Сын Божий, умер на Кресте (ср. Флп. 2:8) во умилостивление за грехи наши (ср. 1 Ин. 2:2; 1 Ин. 4:10). Эта истина — главное основание всех наших надежд (ср. 1 Пет. 1:3), предмет нашей самой искренней веры и преисполненного любви поклонения. И всё же, сколь бы хорошо она ни была нам известна, эта тема заслуживает того, чтобы раскрыть и пояснить ее подробнее — так, чтобы многим удалось извлечь из этого пользу. Я попытаюсь в какой-то мере сделать это сейчас и последую за теми размышлениями, к которым ведет этот путь; хотя чем ближе страстная седмица, тем менее уместно многословие.
Христос умер за грехи наши, за грехи всего мира (ср. 1 Кор. 15:3; 1 Ин. 2:2); но Ему не обязательно было умирать, ибо Всемогущий Бог мог спасти нас всех, мог спасти весь мир и без Его смерти. Он мог помиловать и ввести в небеса каждого отдельного потомка Адама без воплощения и смерти Своего Сына. Он мог спасти нас без всякого выкупа и без всякого промедления. Он мог упразднить первородный грех и восстановить Адама тотчас. Достаточно было бы Его слова; у Него сказать — значит сделать (ср. Пс. 32:9). «Всё возможно Тебе» (Мк. 14:36) — именно эту истину помянул наш Господь в Своем борении, прося об отшествии чаши. Как в начале Он сказал: «Да будет свет, и стал свет» (Быт. 1:3), так мог Он изречь вновь, и грех исчез бы из души, а вместе с ним и осуждение.
Или же Он мог прибегнуть к посреднику менее могущественному, нежели Его собственный Сын; Он мог бы принять и несовершенное умилостивление от простого смертного. У Него нет недостатка в средствах, но Он восхотел иного. Тот, Кто всегда творит наилучшее, в Своей бесконечной мудрости усмотрел, что принять искупление — дело благопотребное и подобающее. Как Он не препятствует отверженным противиться Его благодати и отвергать избавление, так и никого из тех, кому уготовано войти в Его вечное царство, Он не помиловал без истинного и полного умилостивления за грех. В обоих случаях Он соделал не просто возможное, но наилучшее. И вот почему вочеловечение Слова было необходимо; ибо если требовалось принести истинное умилостивление, то ничто, кроме воплощения Всесвятого, не могло совершить этого.
Итак, братия мои, теперь вы видите, сколь добровольными были посланничество и смерть Господа нашего; если и можно представить себе пример совершенно добровольного страдания, то вот он. Он пошел на смерть, когда мог и не умирать; Он умер, дабы умилостивить Бога за то, что могло быть прощено без всякого умилостивления; Он заплатил цену, которую Отцу незачем не было требовать, — более того, нужно было еще Его изволение на то, чтобы принять ее по уплате [a].
Справедливо будет заметить, что, строго говоря, ни одно сотворенное существо не в силах одними лишь своими страданиями искупить вину другого [б]. Поэтому Он умер не для того, чтобы предъявить Божественному правосудию некое властное притязание (если позволительно так выразиться) — словно бы ведя торг на рынке или тяжбу в суде. Напротив, с несравненной любовью, щедростью и великодушием Он пролил Свою Кровь (ср. Мф. 26:28), которая драгоценнее десятков тысяч человеческих жизней, драгоценнее крови, пролитой всеми сынами Адама, в согласии с волей Отца, Который по неведомым нам мудрым причинам взыскал эту Кровь как условие прощения людей.
Но и это было еще не всё: одной капли Его Крови было бы довольно, чтобы принести умилостивление за наши грехи; Он мог бы принести в искупление Свое обрезание (ср. Лк. 2:21), и этого было бы довольно; одного мгновения Его кровавого борения (ср. Лк. 22:44) было бы довольно; одного удара бича (ср. Мф. 27:26) хватило бы для полного умилостивления. Но ни обрезание, ни борение, ни бичевание не стали причиною нашего искупления, ибо Он не предложил их в качестве такового [1]. Цена, которую Он заплатил, была не чем иным, как бесценным сокровищем Его Крови, излитой до последней капли из Его жил и Святого Сердца (ср. Ин. 19:34).
Он отдал за нас всю Свою жизнь; Он истощил Себя (ср. Флп. 2:7) до конца, не оставив Себе ничего. Он оставил Свой престол в вышних; Он отказался от крова на земле (ср. Лк. 9:58); Он расстался с Матерью (ср. Ин. 19:26–27), Он отдал Свои силы и Свои труды, Он предал душу и тело; Он принес в жертву Свои муки, Свое распятие и Свою смерть, дабы человек не был куплен за бесценок. Именно на это указывает апостол, говоря, что мы «куплены великою ценою» (Вульг. 1 Кор. 6:20); и пророк, возвещающий: «ибо у Господа милость и многое», или преобильное [2], «у Него избавление» (Пс. 129:7).
Именно это, братия мои, я и хотел с особой ясностью представить вашему благочестивому размышлению. Мы могли бы получить прощение и без уничижения Предвечного Слова; более того, мы могли бы быть искуплены и одной-единственной каплей Его Крови. Однако же Он пришел на землю и претерпел смерть — смерть в непостижимых страданиях; и всё это Он совершил как добровольное приношение Своему Отцу, не понуждая Его принять сию Жертву. От начала и до конца его делание было в высшем смысле добровольным; и именно эта мысль так потрясает наше сознание.
Кажется, будто Он находил некую радость в самом страдании; будто бы желал явить всем тварям то, что в ином случае показалось бы невозможным: Творец может, пребывая в полноте Своего небесного блаженства, стяжать добродетели тварного существа — самоумаление и смирение (ср. Флп. 2:7–8). Словно Он, преславный от самой вечности, пожелал разделить самый скорбный жребий тварного существа, дабы, если можно так выразиться, восполнить Свои совершенства. Это, если говорить человеческим языком, — расточительность милосердия или такая самоотверженная любовь к трудам и превратностям, бледным подобием которой служат предания о благородных защитниках невинных и угнетенных — тех исторических и легендарных героях, что странствовали по свету, великодушно подвергая себя опасности ради каждого, кто просил их о помощи.
Или, вернее — и именно на этом я хотел бы остановиться особо, — это являет нам, словно бы в концентрированном виде, саму бесконечность Бога. Все мы исповедуем, что Он бесконечен; что Он обладает бесконечным множеством совершенств и бесконечен в каждом из них. Мы готовы признать это безоговорочно; но тут же задаемся вопросом: что же такое бесконечность? Что мы имеем в виду, говоря, что Он бесконечен? Кажется, будто мы ждем, что нам это растолкуют, как если бы нам не было дано ничего, способного пролить свет на этот вопрос.
Но ведь нам дано весьма много, братия мои! Внешним проявлением бесконечности является тайна; и тайны природы и тайны благодати суть не что иное, как тот самый образ, в котором Его бесконечность соприкасается с нами и приоткрывается нашему уму. Люди исповедуют, что Он бесконечен, однако же содрогаются и начинают возражать, стоит лишь этой бесконечности коснуться их воображения и воздействовать на их разум. Они не в силах снести полноты, преизобилия, неисчерпаемого излияния, «внезапного порыва» (ср. Вульг. Деян. 2:2) и всеобъемлющего половодья Божественных свойств. Они стесняют и ограничивают их рамками собственного понимания, меряют своей собственной меркой, кроят по своему собственному образцу. И стоит им только уловить нечто от непостижимой глубины и безмерности какого-либо одного свойства или совершенства Божественной Природы — Его любви, или Его правосудия, или Его могущества, — как тотчас соблазняются, отворачиваются и отказываются верить (ср. Ин. 6:61, 66).
И уничижение Господа нашего как раз служит тому наглядным примером. То, что для человека было бы расточительностью и сумасбродством, является лишь подобающим или необходимым — если позволительно так выразиться — для Того, Чьи средства безграничны. История сохранила для нас предания о восточном великодушии, которые кажутся неправдоподобными; в Европе, где богатство не сосредоточено лишь в руках немногих, подобные примеры встретили бы скорее пренебрежение, нежели похвалу. Выражение «царская щедрость» вошло в поговорку: оно зиждется на представлении о том, что сокровища государя столь велики, что раздача богатых даров и милостей для него не просто позволительна, но и подобает его величию. Подобным же образом и Тот, Кто бесконечен, творя дела, кои человеку кажутся превосходящими всякую меру, свершает лишь наилучшее, святейшее и мудрейшее; ибо Он не может превзойти собственное могущество или исчерпать Свои богатства.
Человек располагает ограниченными средствами и определенными обязанностями; для него было бы безрассудством потратить тысячу золотых монет на одного бедняка, когда на те же деньги он мог бы принести немалое благо многим. Но Бог столь же богат, сколь непостижим и безмерен; совершив дело бесконечной щедрости, Он остается столь же бесконечным, каким был до того, как к нему приступил. «Разве ты не знаешь? — говорит Он, — разве ты не слышал, что вечный Господь Бог, сотворивший концы земли, не утомляется и не изнемогает? разум Его неисследим» (Ис. 40:28). Он не может ограничиться малыми делами; Он не может действовать наполовину; Он всегда творит дела совершенные, дела великие (ср. Лк. 1:49; Иов 5:9, 9:10).
Если бы Христос воплотился ради спасения одной-единственной души, у кого бы это вызвало изумление? Кто не воздал бы Ему хвалы и не благословил бы Его за то, что на этом единственном примере Он открыл нам, сколь велики любовь и щедрость, наполняющие небеса? И коль скоро в действительности Он воспринял плоть ради тех, кто мог быть спасен и без того (хотя Воплощение и было наиболее сообразно Его преславному величию), и сверх того без остатка излил за нас Кровь Свою во умилостивление, когда довольно было бы и единой капли, — неужели это учение покажется нам странным или трудным для принятия (ср. Ин. 6:60)? Неужели мы не признаем его сообразным — и именно сообразным — той великой истине, которую все мы исповедуем изначально: что Бог бесконечен? Поистине, с нашей стороны было бы верхом неразумия признавать Его бесконечность в целом, но отвергать ее частные проявления [3]; утверждать, что Он Сам есть Тайна, и притом отрицать таинственный характер Его деяний.
Итак, не пристало нам, рассуждая о Предвечном Боге, руководствоваться экономическими теориями, почерпнутыми в нынешних мирских учениях. Мир неизменно поступает так, едва заходит речь о вере: он отвергает чудеса святых под тем предлогом, будто чудес апостольских было вполне достаточно для тех целей, которым чудеса служили или — как представляется — должны были бы служить [4].
Странно, как при этом мир допускает мысль о том, что столь великое множество людей рождается лишь для того, чтобы умереть во младенчестве; или что по лицу земли рассеивается такое обилие семян, из которых иные падают при дороге, иные на каменистое место, иные в терние, и лишь малая часть — на добрую землю (ср. Мф. 13:3–8; Мк. 4:3–8; Лк. 8:5–8). «Как расточителен этот Сеятель!» — помышляет мир, но апостол восклицает: «О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!» (Рим. 11:33).
Мир судит о Божественном снисхождении так же, как он судит о Его щедрости. Из Писания нам известно, что «слово о кресте» изначально было для него «безумием» (1 Кор. 1:18, 23). Почтенные, мыслящие люди насмехались: как возможно, чтобы Бог, столь высокий, уничижил Себя столь глубоко; как возможно поклоняться Тому, Кто умер смертью злодея, да ещё и прямо перед образом Его казни? Добровольного уничижения они не понимали тогда, не понимают и ныне. Правда, теперь они не выказывают своего отвращения к этому учению столь открыто, ибо так называемое общественное мнение не позволяет им этого; однако истинное их отношение к Христу открывается в том тоне, который они принимают по отношению к Его последователям.
Те, кто причастен Его полноте (ср. Ин. 1:16), призваны — сообразно дару, ниспосланному им через обычное внушение [благодати] или особое вдохновение [5] — следовать Его примеру; они устремляются к самопожертвованию и тем самым вступают в столкновение с мирскими правилами. Добровольное умерщвление плоти в той или иной форме, добровольное целомудрие, добровольная нищета, добровольное послушание, обеты совершенства — вот что служит предметом спора между миром и Церковью: мир ненавидит это, Церковь же это заповедует.
«Отчего они не могут остаться со мною? — вопрошает мир. — Зачем им лишаться своего звания и положения, когда они, несомненно, могли бы спастись и оставшись на своем нынешнем месте? Вот родовитая госпожа; она могла бы приносить пользу дома, могла бы составить блестящую партию, стать украшением общества, покровительствовать благотворительным начинаниям — но она, к нашему общему огорчению, своенравно покинула нас; она остригла волосы, надела грубое рубище и омывает ноги нищим. А вот человек именитый и одаренный; он оставил сферу своего влияния и мирское положение и избрал место, где никто не знает ему цены, и учит малых детей катехизису» [6].
Мир, взирая на это с жалостью, стыдом и негодованием, принимается разглагольствовать о людях, поступающих крайне недостойно своего рождения или воспитания и чрезмерно жестоких к самим себе. Или, что еще хуже, заявляет: «Вот святой — и что ему остается делать, как не предаваться чудачествам?». Да, для любого иного человека эти поступки и впрямь были бы лишь причудой; но для него самого они служат необходимой защитой от искушений, которые могли бы сокрушить его по причине «превосходства откровений» (ср. 2 Кор. 12:7), или же знаками любви, влекущими его припасть к стопам своего Искупителя. «И вот еще одна, — говорят, — она изнуряет свою плоть покаянными подвигами, о которых страшно и помыслить, и изматывает себя в поисках скорбей, и всё из какого-то убеждения, что тем самым уподобляет свое состояние добровольному самоумалению Слова» [7]. Бедный мир! Он просто забывает о том, что Бог велик во всем, что Он вершит, — велик и в Своих страданиях; и в том, что делает святых и праведников в меру их сил причастниками этого величия (ср. 2 Пет. 1:4, 16).
Вот и еще один пример, подтверждающий сказанное. Если и есть некое Божественное свойство, которое при созерцании материального мира прежде прочего запечатлевается в уме, то это слава, гармония и красота Творца. Она лежит на самой поверхности творения, подобно свету на лике, и обращена ко всем. Поистине, лишь немногим дано проникнуть в устройство и порядок мира столь глубоко, чтобы различить в них, сверх того, чудесное искусство и благость Божественного Мастера; но изящество и прелесть, сияющие в самом облике видимого мира, доступны взору каждого — богатого и бедного, ученого и невежды. Мир этот столь прекрасен, что те самые философы, которые посвящают себя его изучению, проникаются к нему идолопоклоннической любовью; они почитают его столь совершенным, что не допускают и мысли о возможности его нарушения или изменения.
Не взирая на Бесконечного Творца, во власти Которого создать тысячи еще более прекрасных миров и Который сделал самую прекрасную часть этого мира наиболее тленной (ибо она цветет сегодня, а завтра будет брошена в печь (ср. Мф. 6:30; Лк. 12:28)), — возлюбив, говорю я, тварь более Творца (ср. Рим. 1:25), — они во все времена считали себя вправе отрицать саму возможность нарушения физического порядка и отвергали чудеса Откровения. Они отрицали чудеса апостолов и пророков на том основании, что те якобы портят и губят столь совершенную гармонию; они судили так, словно видимый мир — это некое произведение человеческого искусства, слишком изысканное, чтобы можно было из прихоти разбить его оземь.
Но Он, братия мои, Предвечный Творец времени и пространства, материи и сознания, словно желая посрамить дерзкие и мелочные мудрствования Своих невежественных творений о Его деяниях и Его воле, — ради более полной и глубокой гармонии, ради высшего и благороднейшего порядка — приводит в смятение законы физической вселенной и расстраивает музыку сфер. Более того, Он пошел еще дальше: по бесконечному величию Своему Он помрачил Свою славу, уязвил и обезобразил Свою собственную красоту (не в ней самой, ибо Он вечно Тот же, всесовершенный и неизменный, но в очах Своих творений) — через невыразимое снисхождение Своего Воплощения.
Semetipsum exinanivit — «Он истощил Себя» (Вульг. Флп. 2:7), сделавшись «пустым», подобно тому как земля была «пуста и безвидна» в начале времен (ср. Быт. 1:2). Казалось, Он расторгает и рассеивает ту совокупность свойств, что делали Его Богом, и разрушает то представление о Себе, которое Сам же и запечатлел в нашем уме. Бог чудес совершил самое грозное из Своих знамений, словно бы отменяя и опровергая все Свои совершенства — хотя и пребывал притом вовеки Тот же (ср. Евр. 13:8). Само Всемогущество стало отверженным; сама Жизнь стала прокаженной (ср. Ис. 53:3–4); первый и единственный Прекрасный (ср. Пс. 44:3) сошел к нам, явив «бесславный лик» и «неприглядный образ» (ср. Ис. 52:14; 53:2); изъязвленный и, дерзну сказать, ужасающий, Он был вознесен в наготе и растянут с вывихнутыми суставами (ср. Пс. 21:15, 18) пред очами грешников.
Но и этого мало: Он навечно сохраняет память о Своем уничижении. Люди мира сего, впав в беду и после оправившись, стараются скрыть любые свидетельства, напоминающие о пережитом. Они до последнего гонят мысль о невзгодах, пока те еще только предвидятся; терпят их лишь по необходимости, когда те приходят; а преодолев их, делают вид, будто ничего и не было. Земные цари, избавившись от временных завоевателей и возвратившись на трон, восстанавливают прежний порядок и удаляют из своих дворцов, залов совета и городов всё, что могло бы свидетельствовать о часе их слабости — будь то статуя или картина, надпись или указ. Воины, правда, гордятся своими шрамами, но лишь потому, что враги их были им под стать, сражения их были неизбежны, а знаки перенесенных страданий служат доказательством совершенного ими. Но Тот, Кто oblatus est, quia voluit, Кто “был принесен в жертву, ибо Сам того восхотел” (Вульг. Ис. 53:7), Кто предал Себя силам зла, хотя и мог спасти нас без этого; Тот, Кто не был слаб, когда Его побеждали, и не был силен лишь тем, что победил, — Он возвещает всему миру о том, что претерпел, без стыда тирана и без гордыни воина. О диво! Он вознес ввысь и насадил по всей земле памятный знак того, что тот лукавый, которого Он низверг с небес в начале времен, в час тьмы (ср. Лк. 22:53) подверг Его мукам. Ибо воистину, по бесконечности Его славы, Он в немощи Своей прекраснее, нежели в силе; раны Его сияют подобно звездам; сам Крест Его становится предметом поклонения, а орудия Его страстей — гвозди и терновый венец — преисполняются чудодейственной силы.
И потому Он заповедует каждый день по всей земле совершать поминовение Своей Кровавой Жертвы, и Сам присутствует на ней лично, дабы животворить и освящать это служение. Он водворяет Свой горький, но спасительный Крест в каждом храме и над каждым алтарем; Он являет Себя на древе в изъязвленном и окровавленном облике на каждом перекрестке и на рыночной площади каждой деревни. Он назначает Крест символом Своей веры; Он запечатлевает этим победным знаком наше чело, уста и грудь; им Он начинает и заканчивает наши дни и с ним предает нас могиле. И когда Он придет снова, это Знамение Сына Человеческого явится на небесах (ср. Мф. 24:30); а когда Он воссядет на судилище, весь мир узрит на Его руках, ногах и в ребре те самые славные знаки (ср. Откр. 1:7; Зах. 12:10), что были запечатлены в Его плоти в пору унижения.
Так «царь Соломон сделал себе носильный одр из дерев Ливанских. Столпцы его сделал из серебра, ложе его из золота, сиденье его из пурпура; средина его выстлана была с любовью дщерями Иерусалимскими. Пойдите и посмотрите, дщери Сионские, на царя Соломона в венце, которым увенчала его мать его в день бракосочетания его, в день радости сердца его» (Песн. 3:9–11).
Было бы неправильно закончить череду этих размышлений, не коснувшись более суровой темы, которую они, по-видимому, помогают прояснить. Существует ряд учений, которые для душевного человека являются особым соблазном и трудностью (ср. 1 Кор. 2:14); я имею в виду те, что связаны с судом Божиим. Почему Вседержитель определяет нераскаянному грешнику бесконечную кару? Почему возмездие настигает его в самый миг ухода из этой жизни, и нет уже тому исцеления (ср. Притч. 29:1)? И почему, далее, даже возлюбленные дети Божии — те святые души, что покидают сей мир в Его благодати и милости — не сразу допускаются пред Его Лицо; но если за ними остается невыплаченный долг, им прежде надлежит погасить его, пройдя чистилище?
Люди мира сего отшатываются от подобного учения как от чего-то невозможного, а люди благочестивые отвечают, что это тайна. И это воистину тайна — то есть лишь еще один из тех примеров Божественной бесконечности, что являют нам природа и Откровение. Это одно из многих ввергающих в трепет проявлений Вседержителя в Его деяниях, которые напоминают нам — как и подобает — о том, что Он бесконечен, что Он превыше всякой человеческой меры и понимания. И именно это побуждает нас склонить голову и поклониться Ему, как поступил Моисей, когда Бог проходил мимо него (ср. Исх. 34:5–8), и вместе с ним в ужасе возглашать Его Имя: «Господь, Господь Бог… сохраняющий милость в тысячи родов, прощающий вину и преступление и грех, но не оставляющий без наказания, наказывающий вину отцов в детях и в детях детей до третьего и четвертого рода» (ср. Исх. 34:6–7).
Итак, свойства Божии, хотя и постижимы для нас в своих внешних проявлениях (ведь из нашего собственного чувства милосердия, святости, долготерпения и верности мы черпаем общие представления о Всемилостивом, Всесвятом и Всетерпеливом, и обо всем, что подобает Его Существу), однако? именно по причине своей бесконечности они превосходят наше понимание, стоит лишь в глубже задуматься над ними или проследить их следствия до конца. Принять их можно лишь верой.
В этом отношении они смутно предображены теми великими силами, которые Господь сотворил в материальном мире. Что может быть обыденнее и привычнее для нас, нежели стихии? Что может быть понятнее их, когда их внешние проявления [8] нам соразмерны? Однако как меняется нрав стихий и как они поражают и сокрушают нас, как только грянут во всей своей мощи!
Невидимый воздух — как он кроток и сколь близко знаком нам! Мы дышим им ежесекундно, и без него не могли бы жить; он овевает наше лицо, обтекает нас, и мы движемся сквозь него без всякого усилия, а он послушно расступается перед каждым нашим шагом и услужливо следует за нами. Но стоит ему явиться в силе своей (ср. Мк. 9:1; 1 Фес. 1:5) — и та же безмолвная стихия, которая только что была покорной служанкой наших нужд или прихотей, подхватывает нас на свои крылья невидимой ангельской силой (ср. Пс. 103:3–4), уносит в небесные просторы (ср. Иез. 8:3) и повергает стремглав на землю (ср. Ис. 28:2).
Или подойдите к источнику и черпайте из него вволю, наполняя чашу или кувшин, сколько требуется. Перед вами послушный слуга, вездесущий помощник, который умаляется, чтобы утолить вашу жажду, или становится больше, очищая вас от пыли и грязи этого мира. Но стоит вам покинуть дом и выйти к морю — та же скромная стихия преобразится на ваших глазах. Вы были на равных с ней, пока она проявляла к вам снисходительность; но как можно без изумления созерцать ее бескрайний простор в самом сердце океана? Кто без трепета внемлет грохоту могучих валов, бьющихся о берег? Кто не испытает ужаса, почувствовав, как она вздымается под ним, пучится и широко разверзается, а сам человек — ее игрушка и посмешище — оказывается во власти той силы, что только что была его спутником и почти рабом? (ср. Пс. 106:23–28)
Или же обратитесь к пламени: оно греет и дает свет; но не подходите слишком близко, не будьте опрометчивы — иначе нрав его переменится! Та же самая стихия, столь прекрасная на вид, сиятельная до самой глубины своей, изящная в своих прихотливых изгибах, колеблющаяся нежно и трепетно, в самой сути своей оказывается разящей и неукротимой силой; она терзает и истребляет, обращая в пепел то самое, для чего только что была светом и жизнью.
Так же обстоит и со свойствами Божиими: знание о них служит нашему повседневному благу; они светят и греют, питают, направляют и укрепляют. Но взойдите вместе с Моисеем на гору (ср. Исх. 19:16–20; 34:5), дабы Господь прошел мимо вас, или предстаньте с Илией в пустыне посреди ветра, землетрясения и пламени (ср. 3 Цар. 19:11–12) — и всё тотчас окутывают тайна и мрак. Разум приходит в смятение, воображение слепнет, а чувства изнемогают, напоминая о том, что мы лишь смертные люди, а Он — Бог (ср. Пс. 9:21); а также о том, что те наброски, что рисует нам Природа, хотя их и не сочтешь несогласными той светозарной и глубокой картиной, которую живописует Божественное Откровение.
Не говорите, братия мои, что эти мысли слишком суровы для нынешней поры, ведь именно сейчас мы глубже задумываемся о самоотверженной, истощающей себя любви, с каковой посетил нас Бог, Спаситель наш (ср. Тит. 3:4). Именно по этой причине я и останавливаюсь на этих словах: чем выше Он, чем таинственнее Его естество, тем славнее и поразительнее история Его уничижения. Признаюсь вам, братия, что люблю размышлять о Нем как о Единородном Слове, но сосредоточение на Его предвечной ипостаси ничуть не умаляет памятования о Его священном человечестве. Именно мысль о том, что Он — Бог, придает смысл Его страданиям. Чем поможет мне простой человек, будь он хоть в смертной агонии, хоть истерзан бичами или распят? Много было святых мучеников, и муки их были ужасны. Но ныне я вижу Того, Кто истекает кровью, Кто изъязвлен бичеванием и распростерт на Кресте, — и это Бог. Не о человеческом горе читаю я ныне; это летопись страстей великого Творца. Слово и Премудрость Отца (ср. 1 Кор. 1:24), от вечности пребывавшие в недрах Его (ср. Ин. 1:18) в неизреченном блаженстве, Чья улыбка озаряла сиянием и благодатью всё творение, Чьи следы я вижу в звездных небесах и на цветущей земле, — сей преславный Бог Живой воззрел на меня с Креста (ср. Пс. 101:20) — с безмерной жалостью и нежностью.
Он словно бы говорит: «Я не могу пошевелиться, хотя Я всемогущ, ибо грех сковал Меня здесь. Я чаял явиться среди невинных созданий [9], став прекраснейшим из всех; сиянием лика превзойти Серафимов, а царственным величием — Архангелов. Я желал стать им равным, не переставая быть их Богом; Я хотел наполнить их Своей благодатью, внимать их поклонение, радоваться их близости и готовить их к небу, для которого Я их и предназначил. Но прежде чем Я исполнил Свой замысел, они согрешили и лишились своего наследия; и вот Я прихожу — да, прихожу, но не в том блеске, в каком Я выходил созидать утренние звезды и наполнять сынов Божиих ликованием (ср. Иов 38:7), но в безобразии и бесславии (ср. Ис. 53:2–3), со вздохами и слезами, с кровью на ланитах, с обнаженными и растерзанными членами (ср. Пс. 21:15–18). Взирайте на Меня, о дети Мои, если хотите, ибо Я беспомощен; взирайте на своего Творца — с презрением или же с верою и любовью. Здесь, на Кресте, Я жду назначенного часа, часа благодати и милости; здесь Я жду до конца времен, безмолвный и неподвижный, ради обращения грешных и утешения праведных; здесь Я остаюсь в немощи и поношении, хотя Я безмерно велик на небесах, — терпеливо чая, когда исполнится число душ Моих — тех, кто на исходе времен станет Мне наградой за страсти и явит торжество Моей благодати во веки веков».
Примечания:
[а] В своем примечании Ньюмен приводит цитату из труда выдающегося испанского богослова-иезуита кардинала Хуана де Луго (Juan de Lugo, 1583–1660), обосновывая тезис: искупление не было «коммерческой сделкой», которую Бог был обязан принять.
«Следует сказать, что возмещение, данное Христом, хотя и было строго соразмерным в том, что касается равенства и достоинства уплаченной цены, всё же не было таковым в том, что касается способа уплаты, но нуждалось в некой свободной милости Божией…
Если кто-либо согрешил так, что по справедливости должен быть наказан изгнанием на один месяц, и желает искупить это изгнание деньгами, предлагая сумму эквивалентную или даже превосходящую [тяжесть вины], — нет сомнения, что тем самым удовлетворяются требования карающего правосудия, если смотреть на величину наказания. Однако эти требования не будут соблюдены полностью, если смотреть на способ исполнения: ведь если судья не соблаговолит согласится на такое возмещение, он имеет право, согласно всей строгости карающего правосудия, требовать именно изгнания, сколь бы велика ни была иная соразмерная цена, предлагаемая взамен». — Хуан де Луго, О Воплощении. Рассуждение III, раздел 10.
(Dicendum videtur satisfactionem Christi, licet fuerit rigorosa quoad æqualitatem et condignitatem pretii soluti, non tamen fuisse rigorosam quoad modum solutionis, sed indiguisse aliquâ gratiâ liberâ Dei … Si aliquis ita peccavit, ut justè puniatur exilio unius mensis, et velit redimere pecuniâ illud exilium, offeratque summam æquivalentem, immo excedentem, non dubium quin satisfiat rigori justitiæ vindicativæ, si attendas ad mensuram pœnæ; non tamen satisfit, si attendas ad modum; si enim judex gratiosè non admittat illam compensationem, jus habet ex rigore justitiæ punitivæ ad exigendum exilium, quantumvis alia æqualis et longè major pœna offeratur. — De Lug. Incarn. iii. 10)
В этом фрагменте де Луго объясняет разницу между стоимостью жертвы и юридическим порядком её принятия. По его мнению, бесконечной цены крови Христа было достаточно, чтобы покрыть любой грех, но само решение Бога принять эту плату вместо нашего наказания было актом Его свободной милости.
[б] Следующая цитата из труда Хуана де Луго укрепляет юридическую и теологическую логику Ньюмена. Если в первом фрагменте речь шла о том, почему Бог не был обязан принимать выкуп, то здесь объясняется, почему Искупитель должен был стать именно Человеком:
«Тот, кто выкупает пленного, уплачивая за него цену, отдает господину лишь то, что причитается тому по справедливости, — ведь господину положена лишь цена согласно договору и соглашению между ним и искупителем… Нет такого долга справедливости, который не был бы погашен уплатой этой цены. Но за нанесенное оскорбление по справедливости причитается не просто некое возмещение, но такое, которое должно быть представлено самим обидчиком… подобно тому как укравший книгу не возмещает ущерб в полной мере, если просто возвращает её стоимость». — Хуан де Луго, О Воплощении. Там же, IV, раздел 2.
(Qui redemit captivum solvendo pretium, solvit quantum domino debetur ex justitiâ, solum enim debetur illi pretium ex contractu et conventione inter ipsum et redemptorem … Nullum est justitiæ debitum cui non satisfiat per solutionem illius pretii. At vero pro injuriâ non solum debetur ex justitiâ satisfactio utcunque, sed exhibenda ab ipso effensore … sicut nec qui abstulit librum, satisfacit adæquatè reddendo pretium æquivalens. — Ibid. iv. 2.)
Де Луго проводит тонкое различие между «выкупом пленного» (коммерческая сделка) и «возмещением за оскорбление» (личностный акт). В случае оскорбления справедливость требует, чтобы ответ давал сам обидчик. Именно поэтому Слово стало плотью: чтобы за «оскорбление», нанесенное человечеством, ответила сама человеческая природа в лице Христа.
[1] Ньюмен почти дословно воспроизводит знаменитую мысль св.Фомы, которая наиболее емко и поэтично выражена в великом евхаристическом гимне «Adoro te devote» (предпоследняя строфа):
Pie Pelicane, Jesu Domine,
Me immundum munda tuo sanguine:
Cuius una stilla salvum facere
Totum mundum quit ab omni scelere.
(Милостивый Пеликане, Иисусе Господи, / Очисти меня, нечистого, Твоей Кровью, / Одна лишь капля которой может спасти / Весь мир от всякого греха).
Строгое богословское обоснование этого утверждения Ангельский доктор дает в своей «Сумме теологии», где рассуждает о том, почему Христу надлежало претерпеть столь великие муки:
ST III, q. 46, a. 5, ad 3.: «…Secundum sufficientiam, una minima passio Christi suffecit ad redimendum genus humanum ab omnibus peccatis» (По достаточности — даже малейшей муки Христовой было достаточно для искупления рода человеческого от всех грехов).
ST III, q. 48, a. 2, co.: «Christus autem, ex caritate et obedientia patiens, aliquid Deo exhibuit quod maius erat quam exigeret recompensatio totius offensae humani generis. Primo quidem, propter magnitudinem caritatis ex qua patiebatur. […] Et ideo passio Christi non solum sufficiens, sed etiam superabundans satisfactio fuit pro peccatis humani generis» (Христос же, страдая по любви и послушанию, представил Богу нечто большее, чем требовало возмещение за всю вину рода человеческого. Во-первых, по причине величия любви (magnitudinem caritatis), из которой Он страдал. […] И потому страдание Христа было не только достаточным, но и преизобильным умилостивлением за грехи человеческого рода).
[2] В английском оригинале Ньюмен передает эту фразу так: «…with Him a «copious» or «plenteous redemption»». Дело в том, что здесь св. Иоанн Генрих соединяет традиционный библейский перевод с важнейшим богословским термином: в латинской Вульгате 129-й Псалом звучит как «copiosa apud eum redemptio». Отсюда в западном богословии закрепился классический термин — «преобильное искупление» (redemptio copiosa), означающий, что Жертва Христа бесконечно превышала требуемую цену за грехи мира. Однако в традиционных английских переводах Библии (например, короля Иакова) в этом стихе используется слово plenteous (обильное, многое). Чтобы сделать акцент именно на безмерности, сверхдолжности уплаченной цены, Ньюмен приводит сразу два слова: «copious or plenteous». Стоит заметить, что в масоретском (древнееврейском) тексте здесь стоит слово הַרְבֵּה (harbeh). Оно образовано от глагольного корня, означающего «умножать», «увеличивать», и переводится как «много», «во множестве», «обильно». Оно указывает на количественное богатство: выкупа у Господа так много, что его хватит на всех.
[3] Ср. афоризм Аквината в ST I, q. 25, a. 2, ad 2.: «…Manifestetur infinita potentia Dei in hoc, quod producat effectum infinitum» (Бесконечное могущество Бога проявляется в том, что Он производит бесконечное действие).
[4] Ньюмен имеет в виду одну из самых устойчивых теологических установок протестантизма того времени — доктрину цессационизма (от лат. cessatio — прекращение). Большинство протестантских деноминаций (включая англиканство) придерживались тогда мнения, что чудеса были «удостоверениями» (credentials), данными апостолам только для того, чтобы основать Церковь и подтвердить истинность Евангелия. Как только канон Писания был завершен, а Церковь утвердилась, необходимость в чудесах отпала. С этой точки зрения, любые «чудеса святых» послеапостольской эпохи объявлялись либо суевериями, либо подделками. Ньюмен иронизирует над тем, что этот подход превращает Бога в «бережливого управляющего», который действует строго по расчету: «чудес апостолов достаточно, значит, больше не дадим». Он называет это «экономическими теориями» (economical theories), заимствованными у рационалистических школ Просвещения.
[5] Ordinary suggestions (обычные внушения благодати) — это стандартные способы, которыми Святой Дух воздействует на душу каждого верующего через совесть, чтение Писания, проповедь или добрые мысли, возникающие во время молитвы. Это «тихий голос», направляющий христианина в его повседневной жизни. Particular inspiration (особое вдохновение) — это экстраординарные призывы, особые мистические озарения или прямые указания Бога, которые ведут человека к исключительному подвигу (например, к мученичеству или основанию нового ордена).
[6] В этом фрагменте Ньюмен, хотя и использует собирательные образы, явно апеллирует к реальным общественным скандалам своего времени и, что наиболее вероятно, к собственной судьбе. В контексте викторианской Англии середины XIX века за этими «типами» угадываются вполне конкретные реалии. «Человек именитый и одаренный»: в этом образе исследователи единодушно видят самого Ньюмена и его ближайших сподвижников по Бирмингемскому Ораторию (например, Фредерика Уильяма Фейбера). Для оксфордской и лондонской элиты того времени переход Ньюмена в католичество и его переезд в промышленный, «грязный» Бирмингем для работы с беднотой выглядел как добровольное интеллектуальное и социальное самоубийство. Фраза о человеке, который «учит малых детей катехизису», — это почти документальное описание того, чем занимался бывший выдающийся ученый и проповедник Оксфорда в первые годы своего католичества, вызывая искреннее недоумение и «жалость» у бывших друзей-англикан. «Родовитая госпожа»: здесь Ньюмен намекает на волну переходов в католичество среди аристократии, последовавшую за Оксфордским движением. Многие знатные дамы (например, леди Джорджиана Фуллертон или последовательницы Пьюзи, основывавшие первые англиканские сестринчества) шокировали общество, отказываясь от блестящих партий и светской жизни ради монашеского служения. В викторианской Англии того времени создание католических монастырей и «уход» туда дочерей пэров воспринимались как похищение и «своеволие», разрушающее семейные устои.
[7] В этом фрагменте Ньюмен почти наверняка имеет в виду не просто абстрактные примеры, а конкретных людей и события, которые в те годы (конец 1840-х) были у всех на слуху в Англии. «Святой и его чудачества»: здесь Ньюмен с большой вероятностью говорит о святом Филиппе Нери, основателе Оратория. Ньюмен сам стал ораторианцем и основал первый Ораторий в Англии. Св. Филипп был знаменит своими «святыми безумствами», которые совершал намеренно, чтобы избежать человеческой славы и гордыни. Английское общество того времени, ценившее респектабельность и «серьезность», воспринимало такие аскетические приемы как нелепость или психическое расстройство. «Другая… изнуряет свою плоть…»: это прямая отсылка к спорам, связанным с изданием серии «Жития святых» (The Oratorian Series), которую ораторианцы начали выпускать в 1847 году. В этой серии публиковались переводы итальянских и испанских житий (например, св. Розы Лимской), в которых подробно описывались экстремальные формы самобичевания, ношение власяниц и другие суровые подвиги. Даже многие «старые» английские католики восприняли публикации подобных текстов с настороженностью, считая, что натуралистические подробности «не в английском вкусе» и только отпугнут протестантов.
[8] Ньюмен употребляет здесь устойчивое выражение «presence and operation» (калька латинского «praesentia et operatio»), часто использовавшееся в богословской литературе для описания божественных явлений.
[9] В данном примечании Ньюмен, обосновывая свое мнение, приводит цитату из трактата «Теологический курс» известного иезуитского богослова Доменико Вивы (Domenico Viva, 1648–1726):
«Свершилось бы Воплощение в силу наличествующего Предопределения (или, по крайней мере, в силу иного), если бы Адам не согрешил? Томисты, Васкес и Амикус отрицают и то, и другое, полагая, что Христос пришел исключительно ради нашего искупления. Напротив, скотисты учат, что Искупление не было единственным и соразмерным мотивом Воплощения, но [таковым было] также само величие Христа и возвышение человеческой природы; и посему, даже если бы Адам не согрешил, Слову надлежало воплотиться… ради возвышения невинной человеческой природы.
Суарес же учит, что мотивом Воплощения является явление Божественной славы совершеннейшим образом; …посему, раз Адам согрешил, Слово воплотилось в страдающей плоти ради принесения удовлетворения; если же бы Адам не согрешил, Слово воплотилось бы в плоти бесстрастной ради возвышения невинной человеческой природы…
Я же утверждаю, что в силу наличествующего Предопределения, даже если бы Адам не согрешил, Слово бы воплотилось… Ангельский доктор считает это наше мнение вероятным, хотя более вероятным полагает противоположное». Вива, Теологический курс о Воплощении. Рассуждение III. Вопрос I. С. 74.
(«An ex vi præsentis Decreti, an saltem ex vi alterius, Adamo non peccante, adhuc futura fuisset Incarnatio, Thomistæ, Vasquez, Amicus, utrumque negant, putantes Christum unicè venisse ad nos redimendos. Contra, Scotistæ docent Redemptionem non fuisse unicum et adæquatum Incarnationis motivum, sed etiam ipsam Christi excellentiam et exaltationem naturæ humanæ; atque adeo, Adamo non peccante, Verbum incarnandum fuisse … ad exaltandam naturam humanam innocentem.
Suarez vero docet, motivum incarnationis esse manifestationem divinæ gloriæ perfectissimo modo; … idcirco, Adamo peccante, Verbum incarnatum fuit in carne passibili ad satisfaciendum; Adamo vero non peccante, Verbum incarnatum fuisset in carne impassibili ad exaltandam naturam humanam innocentem …
Dico ex vi præsentis Decreti, Adamo non peccante, Verbum fuisse incarnatum … Angelicus censet sententiam nostram probabilem, quamvis probabiliorem putet oppositam». — Viva Curs. Theolog. de Incar. Disp. iii. Qu. i. p. 74.)
Источник (англ.): Discourse 15. The Infinitude of the Divine Attributes
Перевод: Константин Чарухин для сайта Архиепархии