Из цикла проповедей на Великий пост. Публикуется в переводе Константина Чарухина.
«Впредь пей не одну воду, но употребляй немного вина, ради желудка твоего и частых твоих недугов» (1 Тим. 5:23).
Этот стих примечателен тем, что как бы невзначай открывает нам очень многое. Он обращен к Тимофею, спутнику святого Павла и первому епископу Эфесскому. О самом Тимофее нам известно крайне мало — лишь то, что он верно служил апостолу, из чего уже можно заключить о высоте его святости. Впрочем, мы знаем, что он с самого детства был прилежным читателем Священного Писания (ср. 2 Тим. 3:15). Одно это в век апостольский позволило бы предположить, что он достиг великих вершин духовного совершенства; хотя стоит признать: и в наши дни немало тех, кто превосходно знает Библию, но при всем своем знании живет ничуть не строже прочих.
Однако Тимофей так читал Ветхий Завет и так внимал проповеди Павла о Новом, что стал истинным последователем апостола, как и сам апостол был последователем Христа (ср. 1 Кор. 11:1). Недаром Павел называет его своим «возлюбленным и верным чадом в Господе» (ср. 1 Кор. 4:17) или «истинным сыном в вере» (ср. 1 Тим. 1:2). В другом месте, обращаясь к филиппийцам, он говорит, что нет у него никого столь же единодушного (ср. Флп. 2:20), кто бы так искренне и подлинно заботился о них. И все же это лишь общее описание, а нам, пожалуй, хотелось бы чего-то более осязаемого, чем просто знание о том, что он был великим святым — ведь само по себе это не доставляет сердцу ясного впечатления.
И вот в приведенном выше тексте нам случайно приоткрывается его образ жизни. Святой Павел не говорит прямо, что Тимофей вел жизнь суровую и подвижническую, но это становится очевидным из его совета не переусердствовать в умерщвлении плоти. «Впредь пей не одну воду, — пишет он, — но употребляй немного вина». Стоит заметить, что в южных странах вино — такой же обыденный напиток, как пиво у нас; оно не отличается ни особой крепостью, ни дороговизной. Но Тимофей привык воздерживаться даже от него, ограничивая себя одной водой — и делал это, по мнению апостола, неосторожно, лишь усугубляя свои «частые недуги».
Глубоко поразительно то, как это случайное упоминание приоткрывает нам сокровенный строй жизни апостольского епископа. Из истории мы знаем об учении и жизни великих святых, живших в более поздние века; однако мы невольно жаждем узнать больше и о самих апостолах, и об их сподвижниках. Мы восклицаем: «О, если бы мы могли побеседовать со святым Павлом — видеть его в повседневных трудах, внимать его живой и простой проповеди! Если бы мы только могли спросить его, что означают те или иные слова в его Посланиях или что он думал о том или ином догмате!»
Нам это не дано. Господь мог бы явить нам куда более полный свет познания, но по Свой благости Он уделил нам лишь малую его меру. И все же в Писании, быть может, нам открыто гораздо больше, чем мы привыкли думать — нужно лишь, чтобы очи наши были просвещены (ср. Еф. 1:18), дабы мы могли это в нем различить. Таков, к примеру, и приведенный отрывок; это внезапное откровение, мимолетная возможность заглянуть в личный мир христиан апостольской поры — указание, которому мы можем последовать. Ведь никто не станет отрицать, что из самого этого факта — а именно того, что сей святой муж, не впадая в нечестивое презрение к творению Божию и не отвергая с неблагодарностью Его даров, всё же проводил жизнь в воздержании, — можно извлечь и глубокое учение, и множество важных наставлений.
Я искренне недоумеваю, почему сегодня для христиан не очевидно совершенство такой жизни, притом что она была мерилом святости для самих апостолов и их друзей. Не понимаю, почему гонения и скорби, которыми со всех сторон окружали их иудеи и язычники, одиночество, поношения и неизбежные нужды не стали для них достаточным поводом, чтобы отказаться от лишних тягот — если только эти добровольные страдания не были угодны Христу.
Однако мы видим, что святой Павел — подобно Тимофею, который, по слову апостола, перенял его «учение и образ жизни» (ср. 2 Тим. 3:10), — вовсе не искал облегчения. Сверх своих «трудов и изнурений», сверх «голода и жажды», «стужи и наготы», он сознательно пребывал еще «часто в бдении» и «часто в посте» (ср. 2 Кор. 11:27). Таковы были святые древности. Сколь же низко пали мы в сравнении с ними! Увы нашей изнеженной, плотской жизни, нашему малодушию и лени! Разве так завоевывают Царство Небесное (ср. Мф. 11:12)? Разве так святой Павел доблестно сражался и завершил свое поприще (ср. 2 Тим. 4:7)? Или же он победил потому, что оставил за спиной всё земное и неотступно взирал на Невидимого (ср. Евр. 11:27)?
На первый взгляд может быть неясно, почему умеренность и хотя бы временное воздержание в пользовании дарами Божиими почитаются столь важным долгом. Ведь именно на это указывает Господь, отводя посту почетное место в Нагорной проповеди наряду с милостыней и молитвой (ср. Мф. 6:1–18). Однако мы способны увидеть по крайней мере то, что главная заповедь Евангелия — это любовь к Богу и человеку; потакание же своим прихотям гасит и душит эту любовь, тогда как самоотречение, напротив, питает её.
Те, кто живет в свое удовольствие, превращают собственную жизнь или самих себя в кумира; их сердце грубеет, и они теряют способность видеть Бога. Оттого и сказано: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф. 5:8). Вспомним и богача, который каждый день роскошно пировал и потому пренебрег Лазарем (ср. Лк. 16:19–21); ибо плотская жизнь ожесточает сердце, тогда как воздержание смягчает и очищает его.
Заметьте, я не утверждаю, будто воздержание само по себе делает любого человека святым — иначе все бедняки были бы образцами христианской любви. Но я говорю о людях благочестивых: среди них тот достигнет большего в любви и молитвенном созерцании, кто приучает свое тело к самоограничению. Я готов сказать прямо: вам нужно выбрать. Либо вы так или иначе обуздаете плоть, либо христианская любовь останется для вас недоступной.
Любовь в своих высших проявлениях — дар исключительный. Разумеется, как необходимый признак каждого истинного христианина, она в какой-то мере должна быть присуща даже самому слабому и незначительному слуге Христову. Но на высотах своей зрелости она встречается редко и обретается с трудом. Легко быть милым или порядочным; легко вести размеренную жизнь; легко даже быть добросовестным в обычном смысле этого слова. Всё это достигается сравнительно просто, но «одно только нужно» (Лк. 10:42), и именно этого часто недостает — любви. Мы можем поступать правильно, но при этом вовсе не из любви к Богу. Нами могут двигать иные, сами по себе добрые побуждения, но это еще не любовь.
Не думаю, что этот изъян вызван лишь одной причиной или лечится одним лекарством; и всё же очевидно, что воздержание и пост во многом помогают его исправить. Скажу больше: если необходима любовь, то необходимы и они; если любовь — отличительная черта христианина, то таков и пост. Вы вольны решить, что без поста можно обойтись — пусть так; но тогда вы вольны пренебречь и взращиванием любви.
Эти мысли прямо перекликаются со словами Господа, сказанными Им в ответ на вопрос, почему Его ученики не постятся. Он объяснил, что они не могут поститься, пока с ними Жених; но когда Жених будет взят от них, тогда придет время и для поста (ср. Мф. 9:15). Ведь единственное, к чему мы призваны и что для нас важнее всего, — это жить в присутствии Христа, внимать Его голосу и созерцать Его лик (ср. Пс. 26:8). Первые ученики удостоились Его телесного присутствия: Он говорил с ними, предостерегал их, был для них примером и направлял их Своим взором (ср. Пс. 31:8). Но когда Он скрылся от мира чувственного, как могли они по-прежнему видеть Его? Когда их плотские очи более не созерцали Его, а уши не слышали; когда Он вознесся туда, куда плоть и кровь войти не могут (ср. 1 Кор. 15:50), и между Ним и апостолами встала преграда плоти — как могли они и впредь видеть и слышать Его? «Господи! куда Ты идешь?» — вопрошали они; и Он ответил Петру: «Куда Я иду, ты не можешь теперь за Мною идти, а после последуешь за Мною» (Ин. 13:36).
Они должны были последовать за Ним сквозь завесу (ср. Евр. 6:19) и сокрушить преграду плоти по Его образу. Им надлежало, насколько возможно, ослабить и истончить то, что стояло между ними и Им; они должны были предвосхитить тот мир, где нет плоти и крови; распознать истины, которые плоть и кровь открыть не могут (ср. Мф. 16:17); жить жизнью не чувств, но духа (ср. Гал. 5:16). Им надлежало нести те же подвиги умерщвления плоти, что предписывались прежним законом и соблюдались фарисеями и учениками Иоанна (ср. Мф. 9:14), — но в стремлении узреть Невидимого (ср. Евр. 11:27) творить их плодотворнее, ради цели высшей и способами более одухотворенными.
В посте Моисей узрел славу Божию (ср. Исх. 33:18–23); в посте Илия услышал «веяние тихого ветра» (ср. 3 Цар. 19:12); в посте ученики Христовы должны были выразить свою скорбь о Распятом и Умершем, о Женихе, Который был взят от них. Но этой скорби суждено вернуть Его им, а печали — претвориться в радость (ср. Ин. 16:20); в самой этой скорби, в плаче и слезах, они вновь видят Его и слышат о Нем. И доколе длится их плач, они видят Его и радуются — ибо «блаженны плачущие, ибо они утешатся» (Мф. 5:4); они — «как скорбящие, но всегда радующиеся» (2 Кор. 6:10), алчущие и жаждущие правды (ср. Мф. 5:6). Они постятся телом, дабы душа их взалкала своего истинного блага, и усмиряют плоть, дабы насытиться духом; они пребывают «в земле пустой, иссохшей и безводной» (Пс. 62:2), чтобы в святости искать Его и видеть силу Его и славу Его.
«Сердце мое поражено, и иссохло, как трава, — говорит Псалмопевец, — так что я забываю есть хлеб мой. От голоса стенания моего кости мои прильнули к плоти моей. Я уподобился пеликану в пустыне; я стал как филин на развалинах; не сплю и сижу, как одинокая птица на кровле. … Всякий день я был поражаем и обличаем каждое утро» (ср. Пс. 101:5–8; 72:14). И каков же итог? «Но я всегда с Тобою: Ты держишь меня за правую руку. Ты руководишь меня советом Твоим и потом примешь меня в славу. Кто мне на небе? и с Тобою ничего не хочу на земле. Изнемогает плоть моя и сердце мое: Бог твердыня сердца моего и часть моя вовек» (Пс. 72:23–26).
Именно такую часть и наследовали святые Павел и Тимофей, отрекшись от этого мира и его благ. Не то чтобы они не могли наслаждаться ими, пожелай они того; но именно потому, что радости мира были им доступны, а они всё же от них отказались, — они и обрели взамен блага незримые (ср. 2 Кор. 4:18).
Прилагая это к себе, мы видим, что нам также надлежит всегда хранить умеренность, а порой и вовсе воздерживаться от земных даров Божиих. Более того, блаженны мы, если тайная благодать Божия призовет нас, как некогда Павла и Тимофея, к жизни более благочестивой и безмятежной, нежели та, что присуща большинству людей. Наш долг — вести брань с плотью так же, как вели её они, дабы унаследовать дары Духа, ставшие их достоянием. И если святые даны нам в пример, то это, несомненно, означает, что мы призваны им подражать.
Здесь, однако, могут возразить, что само притязание быть подобными апостолам и их соратникам граничит с дерзостью. Они обладали высокими духовными дарами, коих мы лишены; и пытаться подражать их образу жизни, не имея равных им сил, — всё равно что посягать на дар чудотворения, в чём всякий усмотрит лишь горделивую самонадеянность. В этом возражении есть своя правда: пытаться сразу и во всём сравняться с ними было бы действительно безрассудно; мы можем лишь вступить на этот путь. Бог подает и второй, и третий дар тем, кто верно распорядился самым малым (ср. Мф. 25:21); будем же совершенствоваться в том, что нам дано, — и кто знает, какой высоты духа сподобит нас Господь со временем.
Разве кто-нибудь, отправляясь в путь, видит сразу цель своего путешествия? Как часто человек, направляясь туда, где никогда не был, говорит себе, что не верит, будто действительно окажется на месте. В том, что он видит перед собой сейчас, нет ничего, что давало бы уверенность в будущем; и всё же со временем это будущее станет настоящим. Так и в нашем духовном поприще: мы не знаем еще, какими станем (ср. 1 Ин. 3:2); но начни путь, и в конце концов с помощью благодати Божией его завершишь — не теми силами, которыми ты располагаешь сейчас, но благодатью, которая будет подаваться тебе в пути — благодатью, прибывающей и возрастающей по мере твоей нужды.
Ты дойдешь, если только начнешь; но не начинай с конца — начинай с начала. Поднимайся по лестнице небесной (ср. Быт. 28:12) ступень за ступенью. Пост — это долг, но поститься должно по силам. Бог не требует от нас ничего сверх сил, но ждет от нас всего, что мы в силах исполнить. «Она сделала, что могла» (Мк. 14:8) — так Господь воздал похвалу Марии. Но новички часто забывают или упускают эту истину — по чистому невежеству или из-за неосмотрительности. Они не знают еще, что им по плечу, а что нет, ибо не испытали себя на деле. И когда то, что поначалу казалось легким, оказывается бременем неудобоносимым, они терпят неудачу и падают духом. Будучи не в силах исполнить собственные обеты, они терзаются совестью и впадают в уныние; а то и, по безрассудству своему, вовсе оставляют старания угодить Богу, коль скоро не могут достигнуть всего и сразу. Так часто случается, что люди бросаются из одной крайности в другую: сначала налагают на себя обет строжайшего, едва ли не чрезмерно сурового подвига, а затем объявляют себя свободными от всяких правил воздержания.
Разумеется, всё сказанное относится к любому нашему долгу без исключения. Нам надлежит быть весьма осторожными, когда мы размышляем о жизни святых мужей, и не пытаться в точности подражать их деяниям; ибо то, что было правильным для них, для нас может обернуться ошибкой. Святые мужи вольны говорить и делать то, на что мы не имеем права. Словесное исповедание веры, высокие благочестивые речи, обличение ближних и тому подобное — всё это может быть естественным и уместным в их устах, но в наших — звучать натянуто и быть неуместным.
Нам не следует браться ни за что, кроме того, что мы действительно способны исполнить. Существует некое внутреннее чувство, которое часто подсказывает нам, на что мы имеем право, а на что — нет. Часто мы испытываем своего рода сомнение, будто то, к чему мы склоняемся, на самом деле нам не подобает. Будем же внимательно прислушиваться к этому внутреннему голосу.
В особенности это касается нашего молитвенного правила: обычные люди не могут самонадеянно браться за молитвы, которыми пользуются преуспевшие христиане, не рискуя впасть в грех; если же они попытаются это сделать, их молитва станет неподлинной — а этого преткновения всякий, в ком живы вера и благоговение, будет всеми силами стараться избежать. Если же мы всё-таки решимся начать путь духовной жизни с такой высоты, то неизбежно вскоре устанем и сдадимся; и тогда со временем станет ясно, что наши молитвенные порывы были лишь мимолетным чувством или преходящим увлечением, в которых нет истинного достоинства.
Здесь я позволю себе еще одно замечание, которое может быть полезно даже самым осмотрительным в делах самоотречения и именно в те времена, когда мы к нему призваны — прежде всего в дни Великого поста. Будьте предельно бдительны, дабы по окончании поста не впасть в небрежение. Нам часто и не без пользы напоминают, что, разговляясь после постного дня, не следует есть сверх меры; ныне же я обращаюсь к вам с подобным предостережением, но касающимся уже всей поры воздержания, и предостерегаю не только от пресыщения, но и от всякой расслабленности и потворства своим прихотям.
В дни поста ум наш более склонен к серьезным размышлениям. Само правило воздержания, сколь бы скромным оно ни было, налагает меру и на всё прочее, служа нам постоянным напоминанием и уздой. Больше не получается блуждать вволю в помыслах и желаниях. Молимся же мы всё чаще и усерднее. Особенно важно, что, если найти в себе силы соблюдать строгий пост, сама проистекающая из него телесная немощь послужит дополнительным ограждением.
Будем же внимательны, дабы с наступлением Пасхи не возвратиться к праздности ума и суетной жизни, будто рай Божий есть некое «иудейское небо», где мы вправе тем обильнее вознаграждать себя земными благами, чем дольше в них себе отказывали. Говорят, что подобные прискорбные плоды порой пожинают в иных странах — там, где народные массы едва ли когда-либо достигнут глубокого и твердого благочестия; нам же следует быть начеку, дабы нечто подобное, хотя бы и в малой мере, не постигло и нас. Тяжким бременем ляжет на нашу совесть воспоминание о том, как мы разорили всё доброе и спасительное, что стяжали в дни Четыредесятницы, впав в неумеренность в светлые дни Пасхи.
В утешение нам можно добавить и следующее: всякое воздержание, если оно длится хоть сколько-нибудь долго, становится началом привычки. Мы можем уповать на то, что начатое нами получит продолжение или, по крайней мере, расположит нас к продолжению. И даже если по немощи нашей мы отступим (чего да не допустит Господь!), в следующий Великий пост подвиг самоотречения дастся нам легче. Более того, как я только что говорил, мы обретем силы для большего.
Самоотречение станет для нас естественным. Мы перестанем испытывать влечение к тем утехам — будь то чувственным или умственным, — что отдают духом мира сего; наши вкусы и пристрастия начнут сообразовываться с небесным мерилом. Тому, кто привык к самоотречению, потворство своим слабостям причиняет больше боли, чем воздержание — в этом может убедиться на собственном опыте всякий, способный хоть к заурядному самообладанию.
Люди простого звания и неискушенного ума взирают на богатых с недоумением: почему те не позволяют себе того или иного, что они сами непременно бы сделали, будь у них такие средства? Причина в том, что эти богатые люди, в силу более тонкого воспитания, обладают слишком развитым вкусом и чувством приличия; даже при отсутствии благочестия они не стали бы тратить свое состояние варварским образом. Подобное же отвращение к самоугождению во всех его видах взращивается благодатью Божией в душах тех, кто взыскует Господа на пути сурового подвига. Святому Павлу пришлось напоминать Тимофею, чтобы тот употреблял немного вина; ибо винопитие было для Тимофея в тягость; оно — выражаясь попросту — уводило его в сторону от привычного пути, а он на своем пути был счастлив.
У каждого человека свой путь, и мы часто дивимся друг другу. Всякий взирает на ближнего свысока лишь потому, что тот не любит того же, что любит он сам. Мы смотрим свысока на иноземцев только потому, что их обычаи не похожи на наши. Но блажен тот, чей путь — путь Божий (ср. Ис. 55:8–9). Когда человек привыкает к нему, он становится так же легок, как и всякий иной путь — и даже много легче, ибо служение Богу есть совершенная свобода, тогда как сатана — господин жестокий.
В завершение обращусь к тем, кто желает провести этот Великий пост с пользой для души, соблюдая уставы, принятые в Церкви от начал христианства: смотрите, как бы вам не лишиться мира сего, так и не стяжав мира грядущего. Это может произойти, как я уже отмечал, если мы отступимся от взятых на себя обязательств или же станем исполнять дела, сами по себе праведные, холодно и внешне. В нашей власти прибегнуть к средствам, но только Бог ниспосылает на них благословение. Он один претворяет камни в хлебы (ср. Мф. 4:3) и изводит воду из кремнистой скалы (ср. Исх. 17:6). Ему под силу обратить всё нам в питание, но властен в этом лишь Он один. Будем же молить Его благословить те малые труды, которые мы дерзаем совершать ради Него — дабы нам не только потрудиться, но и получить свою плату, собирая плод в жизнь вечную (ср. Ин. 4:36).
Отречься от мира сего ради грядущего — мелочь. Но если мы отречемся от него всем сердцем, переменив сам уклад жизни, то обретем мир грядущий. Будем же стремиться к постоянству ума, взирая на Бога и радуясь той славе, которой надлежит открыться в нас (ср. Рим. 8:18). Тогда, едим ли мы, пьем ли, воздерживаемся ли или что иное делаем — всё будем делать во славу Его (ср. 1 Кор. 10:31).
Устремимся же к тому, чтобы стать истинными наследниками обетования (ср. Евр. 6:17); будем смиренно чаять жребия Его избранных, в которых Он благоволит — святых и неоскверненных, «неукоризненных и чистых, чад Божиих непорочных среди строптивого и развращенного рода», среди которого нам должно сиять «как светила в мире, содержа слово жизни» (Фил. 2:15–16).
Источник (англ.): Sermon 3. Apostolic Abstinence a Pattern for Christians
Перевод: Константин Чарухин для сайта Архиепархии