Из цикла проповедей на Великий пост. Публикуется в переводе Константина Чарухина.
«Восполняю недостаток в плоти моей скорбей Христовых за Тело Его, которое есть Церковь» (Кол. 1:24).
Господь наш и Спаситель Иисус Христос пришел не только водою, но и кровию (ср. 1 Ин. 5:6); Он явился не только как Источник благодати и истины (ср. Ин. 1:14, 17) — начало духовного света, радости и спасения, — но и как борец с грехом и сатаною, «освященный страданиями» (ср. Geneva Bible (1599) Евр. 2:10). Он был тем Самым, Кого предвозвещало пророчество: «червлены одежды Его, и ризы Его — как у топтавшего в точиле» (ср. Ис. 63:2); или, говоря словами апостола, Он «был облечен в одежду, обагренную кровью» (Откр. 19:13).
Именно невыразимые страдания Предвечного Слова в нашем естестве — Его терзаемое Тело с вывихнутыми суставами (ср. Пс. 21:15, 18), Его пролитая Кровь и душа, насильственно разлученная с плотью мучительной смертью, — отвели от нас гнев Того, Чья любовь и послала Его с этой самой целью. Это, и только это, стало нашим искуплением; никто не разделял с Ним этого труда (ср. Лев. 16:17). Он «топтал точило один, и из народов никого не было с Ним» (ср. Ис. 63:3). Вознесенный на проклятое древо (ср. Гал. 3:13), Он сразился со всеми полчищами зла и победил через страдание.
Таким образом, самым непостижимым путем всё необходимое для сего грешного мира — жизнь наших душ, обновление нашего естества, всё самое радостное и славное: надежда, свет, мир, духовная свобода, благодатные воздействия, познание Бога и крепость — всё это проистекает из кровавого источника. Кровью достигнуто наше спасение; и мы, желая спастись, должны приблизиться и взирать на этот подвиг с верою, принимая его как единственный путь к Небесам. Мы должны избрать своим путеводителем Того, Кто претерпел страшные муки; мы должны припасть к Его священным стопам и следовать за Ним. Стоит ли удивляться тогда, если и на нас падут капли того священного борения, что оросило Его одежды? Стоит ли удивляться, что и мы будем окроплены теми самыми скорбями, которые Он понес во искупление грехов наших?
И так было воистину всегда: с самого начала приблизиться к Нему значило в той или иной мере стать сопричастником Его страданий. Я не говорю о каждом верующем в Него, но о тех, кто более приметен, кто отмечен особой милостью, кто стал Его избранным орудием и ревностным служителем; это было участью Церкви в целом и тех, кто был наиболее подобен Ему: ее руководителей, святых молитвенников и учителей. Он один пострадал воистину искупительно; они же — лишь потому, что пребыли рядом с Ним.
Так, едва Он родился, как навлек меч на ровесных Себе младенцев в Вифлееме (ср. Мф. 2:16). Сама тень Его, павшая на город, где Он и не остался, была обагрена кровью. Всего несколько недель Благословенная Матерь прижимала Его к Своей груди, а уже услышала предупреждение о той грозной плате, которой взыщет с Нее Ее священный удел: «И Тебе Самой оружие пройдет душу» (ср. Лк. 2:35). «Сила исходила из Него» (Лк. 6:19), но ей сопутствовали вода и кровь — подобно тому, как позже излились они вместе из Его прободенного ребра (ср. Ин. 19:34). Говорят, что среди младенцев, которых Он брал на руки, чтобы благословить (ср. Мк. 10:16), был и тот, кто стал великим мучеником в следующем поколении [1]. Большинство Его апостолов провели всю жизнь в скорбях, окончив свой путь мученической кончиной.
Наиболее же явственно эта связь близости к Господу со скорбью открылась тогда, когда избранные братья, Иаков и Иоанн, обратились к Нему с просьбой воссесть подле Него в Его Царстве. «Можете ли, — вопросил Он их, — пить чашу, которую Я буду пить, и креститься крещением, которым Я крещусь?» (ср. Мф. 20:22), словно бы говоря: «Вам не приступить к таинствам благодати без их скорбных прообразов. Когда на ваших челах будет начертан крест, он источит кровь. Вы воистину примете крещение Духом и чашу Моего причащения, но они будут неразрывно сопряжены с залогами Моей чаши борения и Моего кровавого крещения». И в другом месте Он обращается с теми же словами ко всем, кто желает приобщиться к плодам Его смерти и страстей: «Кто не несет креста своего и идет за Мною, не может быть Моим учеником» (Лк. 14:27).
Потому и апостолы Его часто напоминают нам об этом необходимом, хотя и таинственном установлении, призывая нас не чуждаться «приключающегося нам огненного искушения, для испытания нам посылаемого, как приключения для нас странного», но «радоваться, участвуя в страданиях Христовых» (ср. 1 Пет. 4:12–13). Тот же урок преподает нам и св. Павел в том месте, где он говорит о своей готовности принять недостаток скорбей Христовых — словно это некая драгоценная милоть (ср. 4 Цар. 2:13), спавшая с Креста, в которую он стремится облечься ради Господа. «Радуюсь в страданиях моих за вас, — говорит он, — и восполняю недостаток в плоти моей скорбей Христовых за Тело Его, которое есть Церковь» (ср. Кол. 1:24). И хотя здесь он говорит прежде всего о гонениях и иных муках, претерпеваемых ради Евангелия, Писание сообщает, что и нам дарована великая милость: всякая боль и всякая тягость, переносимые с верою и терпением, будут вменены нам как знаки принадлежности Христу, как благодатные залоги от отшедшего к Отцу Спасителя; и в день последний Он примет их и воздаст по ним.
Слово Божие обращается ко всем нам: «Будешь ли переходить через воды, Я с тобою, — через реки ли, они не потопят тебя; пойдешь ли через огонь, не обожжешься, и пламя не опалит тебя» (Ис. 43:2), ведь «кратковременное легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу» (2 Кор. 4:17).
Так Евангелие, во многих отношениях прояснившее состояние сего мира, в особенности помогло нам постичь смысл тех страданий, коим подвластно человеческое естество; оно превратило всякую боль — и прежде всего боль телесную, самую непостижимую из всех, — из наказания в благодатный дар. Если скорбь, тревога и разочарование так или иначе сопутствуют грехам и сопровождают грешников, то телесная мука по большей части непроизвольна: она властвует над миром по некоему внешнему, неодолимому закону, поражая и младенцев, лично не знавших греха, и бессловесных тварей, чуждых адамовой природе. При этом в своих проявлениях она куда горестнее и тягостнее любого иного страдания.
Рано или поздно она становится уделом каждого из нас; и мера её, быть может, такова, что было бы страшно и недолжно загадывать прежде времени: послужит ли ее причиной недуг или несчастный случай. В конце концов всем нам предстоит умереть, а смерти обыкновенно предшествует болезнь, и завершается она разлучением души и тела, которое само по себе в некоторых случаях может быть сопряжено с особенно страшной болью.
Люди мира сего отгоняют от себя подобные мысли, считая их чересчур мрачными; они не в силах ни отвергнуть, ни отвратить то, что их ожидает, и по-своему поступают мудро, не желая отравлять настоящее предчувствием беды. Христиане же могут смотреть правде в глаза без чрезмерного страха; ибо само это испытание, столь глубоко затрагивающее и сердце, и воображение, Всемогущий Бог — как я уже говорил — явил в новом, отрадном свете, соделав его проводником Своих величайших милостей к нам.
Боль — уже не проклятие и не неизбежное зло, которое должно сносить с безрадостной покорностью или пассивным долготерпением; её можно почитать даже евангельским благословением, а раз она благословение, то и принять её можно либо достойно, либо нет. В естественном порядке вещей она, казалось бы, не оставляет места для понятия долга — словно столь властное внешнее испытание упраздняет и необходимость, и саму возможность самообладания; но ныне, когда «Христос пострадал за нас плотию», мы обязаны «вооружиться тою же мыслью» (ср. 1 Пет. 4:1) и хранить послушание, как Он, среди страданий.
Далее я вкратце коснусь, во-первых, того, как боль естественным образом воздействует на душу, а во-вторых — того, как знание Евангелия помогает исцелить и исправить это воздействие.
1. Что касается её воздействия на душу, должно твердо усвоить: сама по себе боль не обладает освящающей силой. Порочных людей она делает лишь хуже. Об этом следует помнить, дабы не впасть в самообман; ибо порой мы склонны рассуждать (по крайней мере, так часто говорят бедняки), будто нынешние лишения и страдания сами по себе дают некое основание для упования на будущее, как если бы они искупали наши грехи или приближали наши сердца к Богу.
Более того, даже самые благочестивые из нас могут обмануться, решив, что боль делает их лучше, чем они есть на самом деле. Ведь в конечном счете она — у всех, кроме людей крайне гордого и неукротимого нрава — вызывает некоторое изнеможение и затишье в душе, которое легко принять за смирение; разум же при этом неизбежно устремляется к особому сосредоточению на мысли о Боге, нашей единственной опоре в подобные времена испытаний. Бесспорно, христианину страдание приносит пользу, и немалую; и он может быть признателен Богу за это благословение. Однако же ему следует быть осторожным и не измерять свое духовное состояние по тем порывам веры и любви, что возникают в сердце в такие минуты — особенно если они ограничиваются лишь чувствами и не имеют возможности проявиться в делах.
Св. Павел говорит, что наказание «после… доставляет мирный плод праведности» (Евр. 12:11) — плод, который завязывается и зреет в само мгновение испытания, но показывается лишь в должную пору. Таков может быть подлинный плод предсмертных страданий, даже если он и не успеет открыться окружающим до кончины христианина. Мы вправе смиренно надеяться, что боль довершает в душе формирование навыков, прежде лишь отчасти усвоенных, и воедино связует многообразные дары Духа. Так происходит в душах искушенных христиан; но в иных случаях плод может оказаться далеко не столь благословенным. Напротив, тех, кто следовал за Христом без полной самоотдачи, испытание способно попросту сокрушить, оказавшись выше их немощных сил.
Эта мысль должна быть грозным предостережением для тех, кто откладывает покаяние. Не напрасно Церковь молится о нас: «Не попусти нам в последний час наш отпасть от Тебя по причине мук смертных!». Что же до неверующих, мы знаем, как боль действует на них, из грозных слов Писания: «…Они кусали языки свои от страдания, и хулили Бога небесного от страданий своих и язв своих; и не раскаялись в делах своих» (Откр. 16:10–11).
Я дерзну сказать больше: боль обычно не только не улучшает нас, но — если не проявлять духовной бдительности — обнаруживает сильную склонность вредить нашей душе, взращивая в ней себялюбие, что наблюдается порой даже тогда, когда в иных отношениях страдание приносит нам пользу. Слабое здоровье, к примеру, вместо того чтобы открыть человеку очи сердца, часто заставляет его с исключительной заботливостью печься о собственном телесном покое и благополучии.
В своих немощах люди находят предлог для чрезвычайного внимания к своим удобствам; им кажется, что они при любых обстоятельствах вправе с чистой совестью ставить собственное спокойствие выше нужд ближнего. Они потакают своим прихотям, предаются праздности в тех случаях, когда вполне могли бы и поднапрячься, и полагают, что телесный недуг дает им право на раздражительность. Они делаются ворчливыми, своенравными, привередливыми и эгоцентричными.
Впрочем, окружающим стоит проявлять большую осторожность в суждениях о конкретном больном, стараясь не приписать ему такого душевного настроя. В конце концов, у больных людей возникает множество ощущений, которые они не могут объяснить никому другому, и часто они оказываются правы именно в том, что окружающим кажется лишь причудой или нелепостью. Однако это не отменяет верности моего наблюдения в целом.
Возьмем другой пример, причем в совершенно иных обстоятельствах. Трудно представить два более несхожих проявления телесного страдания, чем изнурение на больничном одре и суровые тяготы солдатской жизни. И всё же для последней эгоизм стал чертой почти пословичной. Разумеется, походная жизнь солдата при правильном восприятии является подлинной школой великодушия и самоотречения, и именно так к ней относятся люди благородные и возвышенные; однако и здесь низменный и плотской ум, вместо того чтобы извлечь пользу из этих преимуществ, поддается искушению подчинить всё происходящее собственному удобству и выгоде.
Забота о своих интересах освящается при этом как главный долг — и тем успешнее, что в определенном смысле так действительно можно считать. Другие, — внушает себе такой человек, — должны сами о себе заботиться; думать о них — глупость и слабость; шансов на спасение мало; многим суждено страдать, а иным и умереть; мудрость же в том, чтобы бороться за собственную жизнь и благополучие, отбросив мысли о прочих. Увы! Жизненный опыт то и дело являет нам примеры, доказывающие, что подобные мысли и чувства присущи не какому-то одному сословию, но служат движущими началами для большинства. Если в толпе поднимается тревога, общая жажда спасения заставляет людей действовать с полным безразличием друг к другу, а то и с неистовой жестокостью. Известны истории о людях, оказавшихся в море со скудными запасами пищи, и о тех ужасах, что творились тогда, когда каждый изо всех сил пытался спасти собственную жизнь.
Итак, естественное следствие боли и страха заключается в том, что они обособляют нас в собственном сознании, заставляют сосредоточиться на самих себе и делают нас себялюбивыми. Преимущественно через боль мы осознаем существование даже собственных телесных органов; организм, совершенно не знающий болезненных ощущений, — это (если можно так выразиться) единое целое, не разделенное на части; он служит прообразом того грядущего духовного тела, которое станет уделом святых (ср. 1 Кор. 15:44).
К этому состоянию мы ближе всего в юности, когда еще не чувствуем, что сотканы из грубой земной материи — в чем убеждают нас лишь прожитые годы. Молодые люди мало склонны к самоанализу; они взирают на мир вокруг, живут вовне и говорят, что у них есть душа, плохо понимая смысл своих слов. Они «веселятся в юности своей» (ср. Еккл. 11:9). В этом и состоит действие страдания — оно останавливает нас: оно, словно бы ткнув пальцем, заставляет нас удостовериться в собственной отдельности. Но оно не делает ничего сверх того: если подобное предостережение не пробуждает совести, направляющей нас к Небесам, оно лишь замыкает нас в самих себе и превращает в эгоистов.
2. Именно в таком состоянии нас застает Евангелие — обреченными на несчастья, которые рано или поздно постигают нас, отвращая наши мысли от внешнего мира и тем самым искушая нас превратить собственное «я» в идола, что оскорбляет Бога, Которому надлежит поклоняться, и забыть о человеке, которого нам должно любить как самих себя. Итак, оно застает нас… и отвращает эту опасность — не тем, что устраняет боль, а тем, что наделяет ее новыми смыслами.
Боль, которая по природе своей замыкает нас на самих себе, уводит христианский разум от помышления о себе к созерцанию Христа, Его страданий, Его заслуг и Его примера, а затем направляет вперед — к сонму страдальцев, что следуют за Ним и «в мире этом таковы, как Он» (ср. 1 Ин. 4:17). Он — великое Средоточие нашей веры, и, взирая на Него, мы учимся забывать о себе.
Разумеется, то страдание, что Христос принял на Себя добровольно, не является самым страшным и жутким из всех — в жизни земной — как бы мучительно оно ни было для плоти. Никто не выбирает страдания ради него самого, но лишь ради большего блага, созидаемого через него. Он принял муки ради целей более высоких, нежели простое избавление от боли; Он принял их «не с огорчением и не с принуждением» (2 Кор. 9:7), но с радостью исполняя волю Божию, как и повествует нам евангельская история. Когда пришло Его время, говорит Писание, Он «твердо решился идти в Иерусалим» (KJV, Лк. 9:51). Ученики говорили Ему: «Равви! давно ли Иудеи искали побить Тебя камнями, и Ты опять идешь туда?», но Он настоял на Своем (Ин. 11:8). Далее, обращаясь к Иуде, Он сказал: «Что делаешь, делай скорее» (Ин. 13:27). Он отправился в сад за потоком Кедрон, хотя Иуда знал это место; и когда отряд воинов пришел схватить Его, Он «вышел и сказал им: это Я» (ср. Ин. 18:2, 4, 5).
С каким спокойным величием переносил Он страдания, когда они настигли Его, хотя Своим борением в саду Он явил, что вполне прочувствовал их остроту! Псалмопевец, предрекая эти страдания, говорит: «Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались; сердце мое сделалось, как воск, растаяло» (Пс. 21:15), описывая, по всей видимости, упадок духа и утрату жизненных сил, вызываемых сильной болью. И всё же в самом средоточии этой муки, которая, казалось бы, не оставляла места для проявления послушания, Он проявлял в том, что принадлежит Отцу Его (ср. Лк. 2:49), еще большее усердие, чем в детстве, когда вопрошал учителей в Храме, ибо не желал лишь безучастно претерпевать ниспосланное испытание, но видел в нем возможность с благородной суровостью предаться воле Отца. Так Он «страданиями навык послушанию» (Евр. 5:8).
Подумайте о том глубоком и безмятежном сострадании, которое побудило Его молиться за своих распинателей; о Его предупредительном внимании к Матери; о словах прощения, обращенных к страдавшему рядом с Ним разбойнику. И вот, произнеся «свершилось», Он показал, что по-прежнему с ясным разумом взирает на «подвиг души Своей и доволен им» (ср. KJV, Ис. 53:11); а торжественно предавая Себя в руки Отца, явил, на чем почивал Его дух посреди этой тьмы. Даже когда Он, казалось бы, думал о себе, говоря «жажду», Он на самом деле приводил слова пророчества (ср. Пс. 68:22) и стремился до последней буквы подтвердить божественные откровения о Себе.
Итак, на самом Кресте мы видим в Нем милосердие Небесного Посланника, любовь и благодать Спасителя, преданность Сына, веру тварной природы и усердие слуги Божия. Его дух покоился на державной воли Отца и Его бесконечных совершенствах, но мог без усилия снизойти к требованиям сыновнего долга или к нуждам отдельного грешника. Шесть из семи Его последних слов были словами веры и любви. Лишь на мгновение Его охватил леденящий ужас, когда Он, казалось, вопрошал, почему Бог оставил Его. Несомненно, «этот голос был ради нас» (ср. Ин. 12:30) — так же как и слова о жажде, и это восклицание, как и другие Его слова, был взят из боговдохновенного пророчества (ср. Пс. 21:2).
Возможно, это должно было явить нам пример особого испытания, которому подвержено человеческое естество (какой бы ни была на самом деле сущность этого непостижимого борения в Том, Кого неизменно подкрепляла неотделимая от Него Божественная природа). Я имею в виду испытание острой мукой, толкающей разум к смутным страхам и странным, неизъяснимым мыслям; и именно ради нашего блага оно было по милости Господа запечатлено в повествовании о Его смерти, являя пример Того, Кто «подобно нам, искушен во всем, кроме греха» (Евр. 4:15).
Таковы были страдания Господа нашего — принятые добровольно и облагороженные деятельным послушанием, и хотя они стали средоточием наших надежд и нашего поклонения, претерпел Он их без помышления о Себе, ради Бога и для людей. И кто из нас, постоянно размышляя о них, не почувствует, как само чувство горячей благодарности и благоговейной любви непроизвольно побуждает его принимать свои, несравненно меньшие, испытания с тем же возвышенным расположением духа?
Разве не очевидно, что достойно перенести боль — значит встретить ее мужественно; не отступать, не сдаваться, а, помолившись Богу о помощи, посмотреть на неё в упор и собрать воедино всю мощь духа и плоти, чтобы выдержать ее натиск и противостоять ей (сколько хватит сил), словно бы в рукопашной схватке с видимым врагом. Разве не ясно, что, если уж страдание ниспослано нам, мы должны преобразить его неотвратимую реальность в (как бы) наш собственный добровольный акт, радостно и охотно согласуя свою волю с волей Божией (ср. Мф. 26:39)? Более того, как не признать, что при виде страданий Христовых боль и невзгоды оказываются в конечном счете не только самыми благословенными, но и самыми сообразными спутниками для тех, кто призван унаследовать блага, Его муками приносимые? Я говорю «самыми сообразными» не в том смысле, что они необходимы, но в том, что они наиболее естественны и подобающи; они в полной мере созвучны тому Главному Средоточию сонма всех священных тайн, к созерцанию которого призвана Церковь.
С другой стороны, кто не чувствует, что весь этот мишурный блеск мира сего, его волнения, его страстно преследуемые блага, его успехи и упоения, его пышность и роскошь — всё это никак не созвучно той строгой и торжественной картине, которую вера должна всегда иметь перед взором? Какой христианин не признает, что «царствовать» и «пресыщаться» (ср. 1 Кор. 4:8) — не его призвание? Напротив, в час болезни, утраты или иного бедствия он черпает утешение в мысли, что ныне он находится на своем месте; что если он Христов, то он обрел свой истинный дом — тот гроб, в котором был положен его Господь.
Святые Его чувствовали это столь глубоко, что даже в мирные времена, когда Церковь пребывала в безопасности, они не могли покоиться в неге и сами налагали на себя суровые тяготы, стремясь избежать растления, которым грозил мир. Они не могли видеть, как многострадальный Павел добавляет к своим неизбежным невзгодам добровольное умерщвление плоти (ср. 1 Кор. 9:27), и при этом позволять себе жить в роскоши и «каждый день пиршествовать блистательно» (ср. Лк. 16:19). Они видели образ Христа, отраженный в слезах и крови преславного хора апостолов, хвального сонма пророков и пресветлого мученического воинства (ср. Te Deum); они читали в пророчествах о жребии Церкви — о «жене, питаемой Богом в пустыне» (ср. Откр. 12:6), и о свидетелях её, «облеченных во вретище» (ср. Откр. 11:3); и они не могли поверить, что призваны лишь наслаждаться радостями этой жизни, как бы невинно и умеренно они ими ни пользовались. Они не могли смотреть на то, как многострадальный Павел добавляет к своим неизбежным невзгодам добровольное умерщвление плоти (ср. 1 Кор. 9:27), и при этом позволять себе жить в роскоши и «каждый день пиршествовать блистательно» (ср. Лк. 16:19). Они видели образ Христа, отраженный в слезах и крови преславного хора апостолов, хвального сонма пророков и пресветлого мученического воинства (ср. Te Deum); они читали в пророчествах о жребии Церкви — о «жене, питаемой Богом в пустыне» (ср. Откр. 12:6), и о свидетелях её, «облеченных во вретище» (ср. Откр. 11:3); и они не могли поверить, что призваны лишь наслаждаться радостями этой жизни, как бы невинно и умеренно они ими ни пользовались.
Не вынося суда о ближних, они чувствовали, что сами призваны к чему-то более высокому [2]; само их сознание долга стало для них и подтверждением, и свидетельством этого призвания. Они понимали: как бы они ни берегли себя, Бог в Своей любви всё равно ниспошлет им скорби. «Жало в плоть», «ангел сатаны» (ср. 2 Кор. 12:7), удручавший их, и выплаканные от горести глаза (ср. Пс. 30:10), — таков был их жребий; и одного лишь здравомыслия — даже если не касаться высших соображений — было достаточно, чтобы не пытаться вести жизнь, столь явно несообразную с ожидаемыми бедствиями. Не поддаваясь суеверной тревоге, пугливым играм воображения или безрассудному стремлению к трудностям и испытаниям, они со спокойным доверием предавали себя в руки Того, Кто во вдохновенном слове открыл им, что скорбь станет для них привычной пищей (ср. Втор. 16:3; 2 Тим. 3:12), а со временем приобрели такое отвращение к мирской роскоши, что были не в силах сносить её, притом именно по действию благодати, их наполнявшей.
Даже в наши дни, когда «потускнело золото наилучшее» (ср. Плач 4:1), таким образом мыслей отмечены те, кого мы наипаче чтим [3], но особенно это было свойственно первохристианским временам. Таков же был склад души и тех апостолов, что более своих собратьев были защищены от ударов мира; как если бы сама мысль о грядущих страданиях не давала права на освобождение от добровольной строгости к себе в настоящем, но, напротив, требовала её.
Св. Иаков Младший был епископом Иерусалимским; неверующие иудеи, среди которых он жил в безопасности, глубоко почитали его за праведность. До нас дошло свидетельство, что он не пил ни вина, ни сикеры, не вкушал мясной пищи и не позволял себе такой роскоши, как баня. «Он так часто пребывал в Храме на коленях, что колени его иссохли и огрубели от этого непрестанного моления» [4]. Так он держал «чресла свои препоясанными и светильник свой горящим» (ср. Лк. 12:35) ради блаженного мученичества, коим надлежало завершиться его поприщу. И могло ли быть иначе? Как мог бы этот великий апостол, оставшись по велению Господа на родине, «питать сердце своё», как говорит он сам, «словно на день заклания» (ср. Иак. 5:5)? Как мог бы он есть, пить и жить подобно прочим людям, когда «ковчег, и Израиль, и Иуда находились в шатрах» (ср. 2 Цар. 11:11), расположившись станом в чистом поле, а избранные воины Божии один за другим падали в час недолгого торжества сатаны! Как мог бы он «роскошествовать на земле и наслаждаться» (ср. Иак. 5:5), когда Павел и Варнава, а с ними Петр и Иоанн пребывали в ранах и темницах, в трудах и опасностях, в голоде и жажде, в стуже и наготе (ср. 2 Кор. 11:23–27)! Стефан возглавил мученическое воинство (ср. Te Deum) в самом Иерусалиме — именно там, где Иаков нес служение. И вот он, брат Иоанна, последовал за первомучеником — в том же граде, — первым из апостолов отведав чаши Господней, — той самой, испить которую он некогда просил, не сознавая, о чём просит (ср. Мф. 20:22–23).
И если таковы были чувства апостолов, лишь время от времени пребывавших в безопасности, то почему их нет у нас — живущих во всяком довольстве? Разве только оттого, что нам недостаёт веры, дабы живо представить себе минувшее. Если бы нам довелось увидеть Крест на Голгофе и ту длинную вереницу страдальцев, что в последующие времена подвизались против греха «даже до крови» (ср. Евр. 12:4), — разве стали бы мы удивляться, когда нас постигло страдание, и тяготиться его долготою? Разве смущались бы, сраженные какой-нибудь доселе неведомой напастью? И разве горестно было бы терпеть тяжкий недуг [5], неотступно терзающий какую-либо мышцу или часть тела долгие годы, вплоть до утраты надежды на облегчение? Неужели и вправду невозможно для нас вместе с апостолом радоваться тому, что мы «носим язвы Господа Иисуса на теле нашем» (ср. Гал. 6:17)?
И уж тем более — не должно ли нам устыдиться того, что мы позволяем себе тревожиться из-за обычного недомогания? Разве можно раздражаться или печалиться, впадать в угрюмость или тревогу из-за житейских неприятностей? Ведь они никогда не смогли бы удивить или поколебать тех, кто обдумал и уразумел своё место — место слуг распятого Господа.
Будем же готовы с бодрым сердцем принести в жертву Господу Богу нашему наши удобства и удовольствия, сколь бы невинны они ни были, когда Он призовет нас к тому — ради ли нужд Своей Церкви или по Своему непостижимому Промыслу. Отдадим Ему на краткий срок взаймы наш нынешний покой — и получим свое с преизбытком (ср. Лк. 6:38) в день Его пришествия.
Есть на Небесах сокровищница (ср. Мф. 6:20), где хранятся приношения, столь ненавистные человеку душевному (ср. 1 Кор. 2:14): вздохи и слезы, раны и кровь, муки и смерть. Первыми начали наполнять её мученики, но и все мы можем последовать за ними, ведь всякое наше страдание, великое или малое, можно, подобно лепте вдовы (ср. Мк. 12:42), с верою принести в жертву Тому, Кто его ниспослал. Христос даровал нам слова освящения [6], когда в поучение нам изрек: «Да будет воля Твоя» (ср. Мф. 6:10). Отныне, по слову апостола, мы можем хвалиться скорбями (ср. Рим. 5:3), видя в них семя будущей славы.
Между тем, среди всех наших страданий не будем забывать, что, строго говоря, причиной им наш собственный грех, и лишь по милосердию Христову нам дозволено встать в один ряд с Ним. Мы, бывшие «чадами гнева» (ср. Еф. 2:3), через Него сделались чадами благодати, а муки наши, что сами по себе суть лишь предвестие ада, окроплением Его Крови (ср. 1 Пет. 1:2) претворяются в приуготовление к Небесам.
Примечания:
[1] Согласно церковному преданию, которое здесь имеет в виду Ньюмен, этим младенцем был св. Игнатий Богоносец (ок. 35–107 гг.), будущий епископ Антиохийский. Это предание основывается на буквальном толковании его именования «Богоносец» (Theophoros). Считается, что именно его Господь взял на руки, когда поставлял дитя посреди учеников в пример смирения (Мк. 9:36). Впоследствии св. Игнатий стал одним из самых известных мучеников ранней Церкви: он был доставлен в Рим и брошен на растерзание зверям в Колизее, оставив после себя знаменитые послания, в которых выражал горячее желание пострадать за Христа.
[2] Аллюзия на несколько важных источников. Во-первых, классический призыв («К более высокому» или «К высшему») часто использовался в европейской геральдике и университетских девизах. Он восходит к мысли Цицерона: Ad altiora quaedam et magnificentiora, mihi crede, Torquate, nati sumus («Верь мне, Торкват, мы рождены для чего-то более высокого и величественного»). Во-вторых, для Ньюмена как для проповедника это прежде всего переложение призыва апостола Павла: «…о горнем помышляйте, а не о земном» (Кол. 3:2). В-третьих, фраза перекликается со знаменитым изречением св. Станислава Костки: Ad maiora natus sum («Я рожден для большего»).
[3] Прим. авт.: «Прискорбнее всего для человека, когда всё случается по желанию его и когда он в покое наслаждается радостями жизни. Ничто иное не обрекает его с такой верностью на вечную погибель». — Епископ Уилсон. Личные размышления (Sacra Privata), среда.
Прим. пер: Томас Уилсон (1663–1755), занимавший кафедру епископа Содора и Мэна на протяжении пятидесяти восьми лет, является одной из самых почитаемых фигур в англиканской церковной традиции. Уроженец Честершира и выпускник дублинского Тринити-колледжа, он принял священство в 1689 году. После нескольких лет служения домашним капелланом у графа Дерби, Уилсон в 1697 году возглавил небольшую и бедную островную епархию. Этой пастве он оставался верен до конца своих дней, дважды отклонив предложения занять более престижные и богатые кафедры.
На острове епископ проявил себя как ревностный устроитель церковной жизни: он восстановил дисциплину, построил новые храмы и основал общедоступные библиотеки. Его катехизис «Principles and Duties of Christianity» (1707) вошёл в историю как первая книга, напечатанная на мэнском языке. Верность принципам нередко приводила епископа к конфликтам со светской властью: так, в 1722 году из-за спора о церковной юрисдикции он был заключён губернатором в замок Рашен.
Жизнь Уилсона была образцом самоотверженного милосердия и личной суровости. В начале своего служения он дал обет жертвовать бедным пятую часть дохода, а к концу жизни отдавал уже половину. Его внутренний мир наиболее полно раскрывается в посмертно опубликованном дневнике «Sacra Privata». Эта книга пронизана глубоким духом самоотречения; в ней епископ неустанно молится о даровании «духа умерщвления плоти» и победе над «греховными влечениями», полагая эту внутреннюю брань стержнем христианского делания. Именно эта «аскетическая серьёзность», чуждая всякого формализма, снискала ему глубокое уважение деятелей Оксфордского движения в XIX веке. Джон Кибл составил его подробное жизнеописание, а св. Джон Генри Ньюмен написал предисловие к изданию «Sacra Privata». Знаменитый эссеист Мэтью Арнольд в введении к работе «Культура и анархия» (1869) поставил Уилсона в один ряд с величайшими нравственными авторитетами Англии, сокрушаясь о том, что его имя было незаслуженно забыто.
[4] Прим. авт.: Евсевий. Церковная история, II, 23.
Прим. пер.: «О том, что касается Иакова, точнейшим образом рассказывает Егезипп, принадлежавший к первому послеапостольскому поколению; в 6-й книге своих «Записок» он говорит так: “Брат Господень Иаков получил управление Церковью вместе с апостолами. Все – от времен Господа и доныне – называют его «Праведным»: имя Иакова носили ведь многие. Он был свят от чрева матери; не пил ни вина, ни пива, не вкушал мясной пищи; бритва не касалась его головы, он не умащался елеем и не ходил в баню. Ему одному было дозволено входить во Святая святых; одежду носил он не шерстяную, а льняную. Он входил в храм один, и его находили стоящим на коленях и молящимся о прощении всего народа; колени его стали мозолистыми, словно у верблюда, потому что он всегда молился на коленях и просил прощения народу. За свою великую праведность он был прозван «Праведным» и «Овлием»; слово это означает в переводе «ограда народа» и «праведность»; так и говорили о нем пророки.”» (Евсевий Кесарийский, Церковная история, II, 23, 3-7. – пер. И. В. Кривушина).
[5] В оригинале – «the Cross». В католическом монашеском обиходе значительные превратности, требующие напряжения воли, часто называют «крестами».
[6] Ньюмен использует очень точную литургическую метафору. Термин «слова освящения» (words of consecration) в западной традиции — это техническое обозначение установительных слов священника во время Евхаристии («Сие есть Тело Мое…»), благодаря которым хлеб и вино становятся Жертвой. Смысл рассуждения Ньюмена здесь в том, что подобно тому как слова освящения в алтаре меняют сущность даров, слова «Да будет воля Твоя», произнесенные христианином, меняют суть его страдания: без этих слов страдание остается просто «мукой» или «злом», но, принимая их как волю Божию, мы «освящаем» свою боль, превращая её из бессмысленного физического явления в святое приношение. Таким образом, для Ньюмена это не просто «слова согласия», а почти сакраментальная формула, которая делает наше страдание сопричастным Крестной жертве.
Источник (англ.): Sermon 11. Bodily Suffering
Перевод: Константин Чарухин для сайта Архиепархии