Из цикла проповедей на Великий пост. Публикуется в переводе Константина Чарухина.
«Не смирял ли я и не успокаивал ли души моей, как дитяти, отнятого от груди матери? душа моя была во мне, как дитя, отнятое от груди» (Пс. 130:2).
Самоотречение в том или ином виде, очевидно, заложено в самом понятии духовного обновления и святого послушания. Изменить свое сердце — значит научиться любить то, что нам не свойственно любить по природе, и разучиться любви к этому миру; а это, разумеется, требует противодействия нашим природным желаниям и склонностям. Быть праведным и послушным — значит уметь властвовать собой; но чтобы обладать такой властью, ее нужно сначала обрести, а обрести ее невозможно без решительной борьбы и упорной войны против самого себя. Само понятие набожной жизни уже предполагает самоотречение, ибо природной любви к набожности у нас нет.
Посему тема самоотречения всегда уместна в христианском наставлении; тем более она своевременна сейчас, когда мы вступили в сорокадневный Великий пост — время года, особо отведенное для воздержания и покаянного смирения.
Разумеется, понятие самоотречения не исчерпывается лишь этим; но прежде чем продолжить, я хотел бы спросить: многие ли люди заходят в нем хотя бы так далеко? Очевидно, что нет. Большинство даже не осознает, что благочестивое послушание неизбежно требует пресечения тех желаний и склонностей, которые естественны для нас. Им не нравится сама мысль о том, что благочестие трудно, и тем более они не желают руководствоваться этим пониманием в жизни. От людей мира сего можно услышать прямые утверждения — и даже своего рода оправдания: «Бог не накажет нас за потворство страстям, с которыми мы родились; нет никакой доблести в том, чтобы идти против природы, и нет преступления в том, чтобы быть человеком».
Такие взгляды могут показаться крайними; но разве мало людей почтенных и достойных уважения (в том, что касается внешних проявлений их нрава), которые, однако, видят высшее благо лишь в земном комфорте? Они трудятся, чтобы обеспечить себе безбедное существование в надежде, что, отойдя от дел своего земного призвания, они смогут (вполне пристойным образом, разумеется) потакать собственным вкусам и пристрастиям, жить в свое удовольствие и, давая волю самодовольному чувству собственной значимости, наслаждаться богатством, властью, почестями, известностью и добрым именем.
Я не спрашиваю сейчас, позволительны ли сами по себе такие утехи; я спрашиваю о другом: не означает ли жизнь, сосредоточенная на них, полное отсутствие глубокого взгляда на освящение — как на процесс, на внутреннее изменение, на болезненный и тяжкий труд «со страхом и трепетом совершать свое спасение» (ср. Флп. 2:12), готовиться к встрече с Богом и ожидать Суда? В светском обществе вы услышите разговоры о видах на будущее, о торговых сделках или нажитом богатстве, о выгодном положении друга, о блестящих связях, которыми он обзавелся, о земле, которую он купил, или о доме, который построил. Затем люди забавляются пересудами о чьем-либо имуществе, о том, где человек потерял, а где приобрел, о его прозорливости, или безрассудстве, или об удаче в той или иной сделке.
Заметьте, я не говорю, что подобные разговоры предосудительны; я не утверждаю, что на устах у нас всегда должно быть именно то, что лежит глубоко в сердце, и не считаю, что по таким речам можно безошибочно судить о человеке. Но когда подобного рода беседы становятся общепринятой мерой вещей в мире и когда поведение, отвечающее им, становится господствующим правилом жизни (а это именно так), — не пора ли каждому из нас, живущих в этом мире, задаться серьезным вопросом: насколько живым остается в нас самих убеждение в необходимости самоотречения? И насколько мы далеки от опасности уподобиться тому нечестивому поколению, в котором «ели, пили, женились, выходили замуж, покупали, продавали, садили, строили; но… пролился с неба дождь огненный и серный и истребил всех» (Лк. 17:27–29)?
Поразительно, сколь широко распространилось ныне подобное забвение долга самоотречения и пренебрежение им. Обратимся к другому разряду людей, весьма отличных от тех, кого я только что упоминал — к тем, кто заявляет о своей великой любви к благочестию. Я имею в виду тех, кто утверждает: если у человека есть вера, добрые дела появятся сами собой, без его усилий, так что ему нет нужды обременять себя их совершением. В лучшем случае такие люди полагают, что благочестивое послушание следует само собой, как бы легко или даже неизбежно, из сильного внутреннего побуждения или некоего светлого видения Истины, воздействующего на ум. Тем самым, сознательно или нет, они исключают из своей духовной жизни само понятие самоотречения — те усилия и ту духовную брань веры против нашей развращенной природной воли.
Я говорю, что так обстоит дело в лучшем случае; ибо часто случается, как я уже упомянул, что такие люди открыто заявляют о своей убежденности во вседостаточность одной лишь веры и вовсе не позволяют себе задумываться о необходимости дел праведности. Учитывая всё это, я едва ли ошибусь, сказав, что представление о самоотречении как об особом благочестивом долге — и более того (как его по праву можно назвать), как о самой сущности благочестивого послушания — остается совершенно чуждым сознанию большинства людей.
Заметим, однако, что до сих пор я говорил о самоотречении не как об отдельной заповеди, прямо указанной в Писании, а лишь как о том, что неизбежно подразумевается самим понятием освящения — как о необходимом спутнике того изменения природы, которое Бог Дух Святой соизволяет совершать в нас. Теперь же обратимся к библейским заповедям на этот счет, и тогда нам откроется еще более строгий взгляд на этот предмет — строгий, я имею в виду, для тех, кто живет для мира сего. Суть его в том, что наш долг не только в том, чтобы отрекаться от греховного, но и в том, чтобы в известной мере сдерживать себя и в дозволенном, полагая предел даже невинным удовольствиям и радостям.
Первое же доказательство, которое я приведу в подтверждение этого, заодно пояснит мою мысль.
Пост, несомненно, есть христианский долг, как указывает наш Спаситель в Нагорной проповеди (ср. Мф. 6:16). А что такое пост, как не воздержание от дозволенного? Не просто от греховного, но от невинного — от того хлеба, который мы могли бы по праву взять и вкусить с благодарением (ср. 1 Тим. 4:3–4; Мф. 26:26), но в определенное время отрекаемся от этого, стремясь ограничить себя. Таково христианское самоотречение, означающее не только умерщвление греха, но и воздержание даже от благих даров Божиих.
Далее, вдумайтесь в следующее изречение Спасителя. Сперва Он говорит нам: «Тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их» (Мф. 7:14). И еще: «Подвизайтесь войти сквозь тесные врата, ибо, сказываю вам, многие поищут (только поищут!) войти, и не возмогут» (Лк. 13:24). Затем Он объясняет нам, в чем именно состоит эта особая трудность христианской жизни: «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (Лк. 14:26). И что бы в точности ни означали эти слова (а я не стану сейчас на этом останавливаться), одно совершенно очевидно: Господь предписывает нам определенную меру воздержания не только от греха, но и от невинных утешений и радостей этой жизни, то есть самоотречение в дозволенном.
И еще Он говорит: «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и каждый день бери крест свой, и следуй за Мною» (ср. Лк. 9:23). Здесь на Своем собственном примере Он показывает нам, что такое христианское самоотречение. Оно состоит в том, чтобы взять на себя крест по Его подобию; это не просто воздержание от греха — ибо в Нем не было греха, — но отказ от того, чем мы могли бы пользоваться по праву. В этом и заключалось особая черта Христа, пришедшего на землю. Именно это добровольное и преизбыточествующее самоотречение низвело Его к нам. Тот, Кто был един с Богом, воспринял нашу природу и претерпел смерть — ради чего? Чтобы спасти нас, хотя Ему не было никакой нужды нас спасать. Так Он отрекся от Себя и взял Свой крест.
Именно этим образ Бога, открытый в Писании, отличается от того славного Его проявления, которое мы наблюдаем в природе. Могущество, премудрость, любовь, милосердие, долготерпение — эти свойства, хотя и раскрываются в Писании куда полнее и яснее, чем в природе, все же в известной мере запечатлены на лике видимого творения. Но самоотречение — если так позволительно выразиться, это непостижимое свойство Божественного Промысла — открывается нам только в Писании. «Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего» (Ин. 3:16) — вот где самоотречение! И Сын Божий так возлюбил нас, что, «будучи богат, обнищал ради нас» (2 Кор. 8:9) — вот где самоотречение нашего Спасителя, ибо «Он не Себе угождал» (Рим. 15:3).
И то, что Христос сотворил, придя на землю, творили и все Его святые как до, так и после Его пришествия. Так поступали даже святые Ветхого Завета, которым было дано обетование земных благ и которые, казалось бы, с полнейшим правом могли позволить себе наслаждаться ими. Им было дано земное обетование, они получали награду в нынешней жизни; и всё же с благородной верой и величием души (к постыжению для нас, сподобившихся куда более высоких духовных благ!) верующие ветхозаветных времен отказывали себе в молоке и меде Ханаана (ср. Исх. 3:8), ибо искали «лучшего, то есть небесного» (Евр. 11:16). Илия — сколь мало похож он на того, кто получил лишь земное обетование!
Или возьмем пример Даниила, еще более поразительный. «Одевающиеся в мягкие одежды находятся в чертогах царских» (Мф. 11:8), а Даниил был первым вельможей во дворцах величайших монархов своего времени. Но что написано о нем? Сначала то, что он питался лишь овощами и водой (ср. Дан. 1:12), затем — что постился во вретище и пепле (ср. Дан. 9:3), а в другой раз — что он был в сетовании три седмицы дней: вкусного хлеба не ел, мясо и вино не входили в уста его, и мастями он не умащал себя до исполнения этих трех седмиц (ср. Дан. 10:2–3).
Что может яснее засвидетельствовать христианам о долге самоотречения — даже в дозволенном, — если слуги Божии еще до пришествия Христа и Его прямого повеления уже исполняли этот долг соразмерно ниспосланным им евангельским дарам?
Или вновь обратимся к приведенным выше словам, изреченным Давидом, на которого, как мало на кого иного, рукою Божией были щедро излиты богатство и власть. Он говорит, что «смирял и успокаивал» себя, дабы не возгордиться, и стал «как дитя, отнятое от груди» (Пс. 130:2). Какое поразительное выражение — «отнятое от груди»! Давид отказался от безраздельной привязанности к этому миру и от наслаждения им. Мы любим мир по природе своей, и любовь эта невинна: он простирается прямо перед нами и первым предстает нашему взору и осязанию; его радости дороги нам, и многие из них сами по себе не греховны (греховен лишь их избыток), а иные и вовсе безгрешны. Так, например, те радости, которые нам доставляют близкие, друзья и мечты, служат первой и естественной пищей для нашего ума. Но подобно тому, как детей отнимают от их первого питания, так и души наши должны «оставить младенческое» (1 Кор. 13:11) и обратиться от земных радостей к небесным. Мы должны научиться усмирять и успокаивать себя, словно отнятое от груди дитя: безропотно сносить утрату того, что нам дорого, и более того — добровольно отказываться от этого ради Христа.
Тем более после пришествия Христова святой Павел преподает нам тот же урок в девятой главе Первого послания к Коринфянам: «Все подвижники воздерживаются от всего» (1 Кор. 9:25), то есть властвуют над собой и порабощают свое тело, как он говорит чуть далее (ср. 1 Кор. 9:27). И вновь, в седьмой главе: «Время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающие; и пользующиеся миром сим, как не злоупотребляющие [1] им» (ср. 1 Кор. 7:29–31). Здесь с особой силой утверждается всё то же учение об умеренности, или воздержании, в дозволенных утехах. Плакать, радоваться, покупать, владеть имуществом, вступать в брак, пользоваться этим миром — всё это не является беззаконием; и всё же мы не должны пользоваться земными дарами Божиими в полной мере, но во всем обязаны проявлять самоотречение.
Таково христианское самоотречение, и оно вменяется нам в долг по многим причинам. Христианин отказывает себе в дозволенном, ибо сознает собственную немощь и удобопреклонность ко греху; он не дерзает ступать по краю пропасти. Вместо того чтобы доходить до крайних пределов позволительного, он держится вдали от зла, дабы оставаться в безопасности. Он воздерживается, боясь утратить меру; он постится, чтобы не «есть и пить с пьяницами» (ср. Мф. 24:49). Очевидно, что многие вещи, сами по себе правильные и безупречные, оказываются неполезными (ср. 1 Кор. 6:12) для слабого и грешного творения. Его состояние подобно состоянию больного: многие виды пищи, благотворные для здорового человека, вредят в недуге, а вино — сущий яд для того, кто страдает тяжелой лихорадкой. Точно так же многие поступки, мысли и чувства, которые были бы позволительны для Адама до его грехопадения, пагубны или опасны для падшего человека.
Взять, к примеру, гнев: сам по себе он не греховен. На это указывает святой Павел, когда говорит: «Гневаясь, не согрешайте» (Еф. 4:26). Сказано, что и наш Спаситель однажды разгневался (ср. Мк. 3:5), будучи при этом безгрешен. И Всемогущий Бог гневается на нечестивых (ср. Пс. 7:12). Следовательно, гнев не есть греховное чувство само по себе; однако для человека в его нынешнем состоянии потакать ему настолько опасно, что самоотречение в этом случае становится долгом простого благоразумия. Человеку почти невозможно гневаться лишь в той мере, в какой должно: он непременно перейдет верную границу, и его гнев переродится в гордыню, угрюмость, злобу, жестокость, мстительность и ненависть. Гнев воспламенит его больную душу и отравит ее. А потому он должен воздерживаться от гнева так, словно тот сам по себе является грехом (хотя это и не так), ибо на деле он становится для него таковым.
Или, опять же, любовь к похвале — сама по себе это невинная страсть, и ей можно было бы дать волю, будь суждения мира сего праведными, а наши сердца — здравыми. Но при нынешнем положении дел людское одобрение, если станем ему внимать, вскоре заставит нас забыть о том, сколь мы немощны и грешны; посему мы обязаны проявлять самоотречение и принимать похвалу даже от добродетельных людей и тех, кого мы любим, с осторожностью и сдержанностью.
Опять же, великим умам обыкновенно сопутствует властолюбие. Но поистине велик среди нашего грешного рода тот, кто сдерживает себя и отвращается от этого искушения, ибо для сына Адама оно столь же неподобающе, сколь и опасно. «Кто хочет между вами быть бо́льшим, да будет вам слугою, — говорит наш Господь, — и кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом» (Мф. 20:26–27). Его награда — в жизни грядущей, когда он воцарится со Христом, воссядет с Ним на Его престоле (ср. Откр. 3:21), будет судить ангелов (ср. 1 Кор. 6:3) — и при этом без всякой гордыни.
Или, опять же, даже в привязанности к родным и друзьям нам надлежит бдительно следить за своими чувствами, дабы они не совратили нас с пути долга. Нередко отец, движимый добрым желанием обеспечить свою семью, пренебрегает собственной душой. В этом и заключается согрешение: не в том, чтобы любить своих близких слишком сильно, а в том, что эта сильная и всецело похвальная привязанность способна ненароком уловить в сети и повредить нашу немощную природу.
Эти размышления проясняют для нас смысл уже приведенных слов Спасителя о долге ненавидеть своих близких (ср. Лк. 14:26). Ненавидеть — значит испытывать к предмету столь глубокое отторжение, что желаешь лишь отстраниться и избавиться от него, отвернуться от него и изгладить самую мысль о нем из своего ума. И именно такое чувство мы должны питать ко всем земным благам постольку, поскольку они не озарены светом Христовым. Он (да будет благословенно Имя Его) благословил нас любить родных и друзей и заповедал нам заботиться о них. Такая любовь — наш важнейший долг. Но если однажды Господь поведет нас неведомым путем, а свет Его Промысла устремится дальше, оставляя предметы нашей земной привязанности в тени, то они тотчас должны отойти в тень и для нас — на время исчезнуть из наших сердец, ибо сказано Им: «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня» (Мф. 10:37). И в такие мгновения, продолжая любить родных, мы будем казаться ненавидящими [2] их, ибо отстраним самую мысль о них и станем действовать так, словно их не существует. В этом смысле воистину справедливо одно древнее суровое изречение: «Надлежит всегда любить друзей, памятуя о том, что однажды, возможно, придется возненавидеть их» [3], то есть забыть о них ради исполнения высшего долга.
Таков еще один пример самоотречения в дозволенном. И если кто-нибудь скажет, что подобное чувство мучительно и что постоянные напоминания об этом мешают непринужденному и беспрепятственному излиянию нашей любви к друзьям, — мы должны смело признать: да, это мучительно. Горько сознавать не то, что мы когда-нибудь нам придется в самом деле отказаться от любви к ним, но то, что нам, возможно, придется действовать так, словно мы их не любим — подобно Аврааму, когда тот был призван принести в жертву своего сына (ср. Быт. 22:2).
И эта мысль о неверности грядущего, несомненно, окрашивает все наши самые светлые привязанности (в том, что касается этого мира) в мрачные и печальные тона. И не нужно бояться признания в этом, памятуя о том, что здешняя жизнь — не место для покоя и счастья; наш истинный покой «остается» для нас лишь в грядущем (ср. Евр. 4:9) [4]. Это трезвенное, умудренное чувство и есть то самое устроение духа, о котором говорит Давид: он усмирял и успокаивал свою душу, отучая ее от младенческой пищи, которую предлагает этот мир (ср. Пс. 130:2).
Надеюсь, из этих примеров стало ясно, что подразумевается под христианским самоотречением. Если мы наделены крепким здоровьем и живем в достатке, постараемся остерегаться высокомерия, самонадеянности, тщеславия и гордыни; будем также беречься изнеженности, потакания своим прихотям, роскоши и удобств. Ничто так не развращает наше сердце и не отвращает нас от Бога, как привычка окружать себя удобствами, устраивать всё по-своему, становясь центром некоего мирка — будь то мир вещей или живых людей, призванных нам прислуживать. Ибо тогда мы сами неизбежно попадем в зависимость от них: они станут для нас насущной необходимостью, а само их служение и угождение заставят нас уповать на них, словно на идолов.
Много ли мы найдем в Писании примеров людей изнеженных и сластолюбивых? Был ли таков Авраам до дарования Закона, всю жизнь скитавшийся, не имея крова (ср. Евр. 11:8–9)? Или Моисей, давший Закон и умерший в пустыне (ср. Втор. 34:5)? Или покорный Закону Давид, чьи очи «не возносились» и кто был «как дитя, отнятое от груди» (ср. Пс. 130:1–2)? Или пророки на исходе эпохи Закона, скитавшиеся в милотях и козьих кожах (ср. Евр. 11:37)? Или Иоанн Креститель в ту пору, когда на смену Закону шло Евангелие, — он, носивший одежду из верблюжьего волоса и питавшийся скудной пищей пустыни (ср. Мф. 3:4)? Или апостолы, ставшие «как прах, всеми попираемый» (1 Кор. 4:13)? Или наш благословенный Спаситель, Которому «негде было приклонить голову» (Лк. 9:58)?
Кто же они, эти изнеженные роскошью люди, о которых говорится в Писании? Это богач, который «каждый день пиршествовал блистательно», а после «в аде, будучи в муках, поднял глаза свои» (Лк. 16:19, 23). Это и тот другой, чья земля «принесла обильный плод» и который сказал: «Душа! много добра лежит у тебя на многие годы», — в ту самую ночь, когда душу его потребовали от него (ср. Лк. 12:16, 19–20). Это Димас, оставивший св. Павла, ибо «возлюбил нынешний век» (2 Тим. 4:10). И, увы, это тот высокоодаренный и боговдохновенный царь — богатый и мудрый Соломон, которому отнюдь не помогло то, что он измерил землю и исчислил ее обитателей, когда в старости «полюбил многих чужестранных женщин» (3 Цар. 11:1) и стал поклоняться их богам.
Да будет же чуждо нам, воинам Христовым, шествующим в мир грядущий, подобное погружение в суету века сего. «Никакой воин не связывает себя делами житейскими, чтобы угодить военачальнику. Если же кто и подвизается, не увенчивается, если незаконно будет подвизаться» (2 Тим. 2:4–5). Таково правило св. Павла, о котором мы уже упоминали; сообразно с этим в другом месте он свидетельствует о себе, говоря, что «каждый день умирает» (1 Кор. 15:31). День за днем он всё больше умирал для этого мира; всё меньше оставалось у него земных привязанностей, и всё более возрастало его сокровище на небесах (ср. Мф. 6:20). И не станем думать, будто подражать ему слишком трудно на том основании, что мы не апостолы, не призваны к необычайному служению и не наделены чудесными дарами. Он желал бы, чтобы все люди уподобились ему, а значит все мы можем стать подобными ему — каждый на своем месте и в меру своей благодати.
Если мы хотим быть последователями великого апостола, устремим сперва вместе с ним свой взор на Христа, нашего Спасителя; помыслим о великолепии и славе Его святости и постараемся возлюбить ее. Будем же молиться и подвизаться, дабы в наших сердцах зародилась любовь к святости; а за ней в должное время последуют и дела, подобающие нам и нашему положению, — и нам не придется мучительно доискиваться, какими они должны быть. Нет нужды пытаться провести точную границу между греховным и дозволенным: взирайте на Христа и отказывайте себе во всем — в чем бы это ни заключалось, — коль скоро верите, что Он желал бы вашего отречения. Вам незачем высчитывать и отмерять, если вы любите сильно; незачем терзать себя праздными умствованиями, если в вашем сердце есть решимость пойти за Ним.
Правда, порой будут возникать трудности, но редко. Он велит вам взять свой крест (ср. Мф. 16:24); поэтому не упускайте случая уступить другим там, где вы вовсе не обязаны этого делать, или взяться за неприятный труд, которого могли бы избежать. Он велит тем, кто желает быть первым, жить как последний (ср. Мк. 9:35; Мф. 20:26–27); поэтому гоните от себя честолюбивые помыслы и (насколько это согласно с благочестием) укрепляйтесь в решимости уклоняться от власти и главенства. Он велит вам продавать имения и давать милостыню (ср. Лк. 12:33); поэтому возненавидьте саму мысль о том, чтобы тратить деньги на самих себя. Закрывайте уши от похвал, когда они звучат слишком громко; держите лицо свое как кремень (ср. Ис. 50:7), когда мир насмехается над вами, и встречайте его угрозы улыбкой.
Учитесь властвовать над своим сердцем, когда оно готово разразиться бурной страстью, или предаться бесплодной скорби, или истаять в неуместной нежности. Обуздывайте свой язык и отвращайте взор, дабы не впасть в искушение. Избегайте пагубного поветрия, расслабляющего вас, и закаляйте свой дух на горных высотах. Вставайте на молитву «весьма рано» (Мк. 1:35) и ищите Истинного, вашего единственного Жениха, «на ложе своем в ночи» (Песн. 3:1). И тогда самоотречение станет для вас естественным, и в вас мягко и неприметно совершится перемена; и, подобно Иакову, уснув в пустынном месте, вы вскоре узрите ангелов и путь, отверстый для вас на небеса (ср. Быт. 28:11–12).
Примечания переводчика:
[1] В греческом оригинале ап. Павел использует игру слов с однокоренными глаголами: «οἱ χρώμενοι (пользующиеся) τὸν κόσμον ὡς μὴ καταχρώμενοι». Приставка ката- (κατα-) в глаголе καταχράομαι указывает на действие, доведенное до предела или чрезмерности: «использовать до конца», «пользоваться безмерно» или «злоупотреблять». Английский перевод короля Иакова (KJV), который цитирует Ньюмен, передает этот оттенок очень точно: «as not abusing it». Синодальный же перевод сглаживает этот стилистический и богословский контраст, переводя оба слова одинаково («как не пользующиеся»). Из-за этого в русском тексте теряется важный нюанс, на котором Ньюмен как раз и строит весь свой аргумент об умеренности: пользоваться миром можно, а вот злоупотреблять его благами — нет.
[2] Ср. толкование св. Григория Великого, без всякого сомнения известное св. Иоанну Генриху Ньюмену: «Итак, нам заповедуется ненависть к ближним и к душе своей. Следовательно, тот, любя, должен ненавидеть ближнего, кто ненавидит его так, как самого себя. Ибо мы ненавидим свою душу тогда, когда не последуем ее пожеланиям, когда препираемся с ее усилием, когда боремся с ее услаждениями. Итак, она как бы через ненависть бывает любима, когда будучи презрена направляется к лучшему. Именно так должны мы выражать свою ненависть к ближним, чтобы и любить в них то, чем они суть, и ненавидеть то, чем они препятствуют нам на пути Божием» (Св. Григорий Двоеслов. Беседы на Евангелия в перев. архим. Климента. Кн. 2. Беседа 37).
[3] Вариация на тему изречения одного из Семи мудрецов – Бианта Приенского.
[4] В синодальном переводе слова, на которые намекает Ньюмен звучат как: «…Для народа Божия еще остается субботство», однако, в переводе KJV, которым пользуется проповедник «субботство» переводится в соответствии с этимологией этого слова как «покой».
Источник (англ.): Sermon 7. The Duty of Self-denial
Перевод: Константин Чарухин для сайта Архиепархии