Из цикла проповедей на Великий пост. Публикуется в переводе Константина Чарухина.
Всякое событие в земной жизни Господа и Спасителя нашего обладает непостижимой глубиной и являет собой неисчерпаемый предмет для духовного созерцания. Всё, что касается Его, бесконечно, и то, что открывается нам поначалу, — лишь поверхность того, что берет начало в вечности и в ней же завершается. Для всякого, кто не достиг высоты святых и учителей Церкви, было бы дерзостью пытаться толковать Его слова и дела иначе, как в молитвенном размышлении. Однако же размышление и мысленная молитва — непременный долг каждого, кто желает питать в себе истинную веру и любовь к Нему. А потому, братия мои, и нам под руководством святых мужей, предваривших нас, дозволительно остановиться и подробно порассуждать о том, что в ином случае подобало бы скорее благоговейно почтить, нежели подвергать исследованию. К тому же определенные времена церковного года, и в особенности нынешнее, призывают нас со всей возможной пристальностью и вниманием вглядеться в самые сокровенные страницы евангельской истории. Я предпочел бы, чтобы меня сочли немощным или нескромным в моих рассуждениях, нежели упрекнули в небрежении к нынешнему священному Времени. И пусть даже всякий проповедник имел бы право отступить перед этой задачей, но поскольку того требует благочестивый обычай Церкви, я приступлю к ней сейчас и попытаюсь обратить ваши мысли к предмету, ныне особенно уместному, о котором, однако, многие из нас, быть может, размышляют слишком мало: к тем страданиям, что претерпел Господь в Своей невинной и безгрешной душе.
Вам известно, братия мои, что Господь и Спаситель наш, будучи Богом, был также и совершенным человеком. И потому Он обладал не только телом, но и душой, подобной нашей, хотя и совершенно чистой от всякой скверны зла. Он не воспринял тело без души — Боже сохрани! — ибо в таком случае Он не стал бы человеком. Разве мог бы Он освятить наше естество, восприняв естество, отличное от нашего? Человек без души ничем не отличается от зверей полевых, но Господь наш пришел спасти род, способный славить Его и повиноваться Ему, наделенный бессмертием, пусть даже это бессмертие и лишилось обетованного блаженства. Человек был сотворен по образу Божию, и образ этот запечатлен в его душе. И когда Творец по Своему неизреченному снисхождению облекся в человеческую природу, Он воспринял душу, дабы воспринять тело; Он воспринял душу как средство соединения с телом. Он воспринял в первую очередь душу, а затем тело человеческое, — и то и другое одновременно, однако именно в таком порядке: душу и тело. Он Сам сотворил ту душу, которую воспринял, тогда как тело Свое Он заимствовал от плоти Пресвятой Девы, Своей Матери. Так Он стал совершенным человеком, обладающим душой и телом; и как воспринял Он тело из плоти и нервов, подверженное ранам и смерти, способное испытывать муки, так воспринял Он и душу, чувствительную к этим мукам, и более того — чувствительную к той боли и тем скорбям, что присущи человеческой душе. И как Он претерпел Свои искупительные Страсти в теле, так претерпел Он их и в душе.
В течение этих священных дней, братия мои, нам надлежит с особым вниманием размышлять о Его телесных страданиях: о том, как Его взяли под стражу, как Его силой влекли с места на место, о нанесенных Ему побоях и ранах, о бичевании, терновом венце, гвоздях и Кресте. Все они находят свое средоточие в самом Распятии, предстоящем нашему взору; все они разом запечатлены на Его пречистой плоти, распятой пред нами, — и само это зрелище облегчает нам молитвенное размышление.
Иное дело — страдания Его души. Их невозможно изобразить, их нельзя даже должным образом исследовать: они превосходят как чувства, так и мысль. И все же именно они предварили Его телесные муки. Гефсиманские борения (ср. Лк. 22:44) — мука не тела, но души — стали первой частью Его великой Жертвы. «Душа Моя скорбит смертельно» (Мф. 26:38; Мк. 14:34), — изрек Он, и мало того, если Он и страдал телесно, то в действительности страдание это совершалось в душе, ибо тело лишь передавало причиняемую боль тому, что являлось истинным вместилищем и средоточием мук.
Послушайте, это так существенно, что стоит повторить: страдало не тело, но душа в теле; именно душа, а не тело, была средоточием страданий Предвечного Слова. Задумайтесь же о том, что не бывает настоящей боли — пусть даже налицо видимость страдания, — там, где нет никакой внутренней чувствительности или духа, способных стать ее вместилищем. Дерево, к примеру, наделено жизнью, органами, способностью расти и увядать; ему можно нанести рану и повредить его; оно чахнет и гибнет, но не страдает, ибо не имеет в себе ни разума, ни чувствующего начала. Но всюду, где обретается этот дар нематериального начала, возможна и боль, и она тем сильнее, чем возвышеннее сам этот дар. Не будь у нас никакого духа, мы чувствовали бы не больше, чем дерево; не будь у нас души, мы бы ощущали боль не острее, чем бессловесная тварь; но, будучи людьми, мы испытываем боль так, как могут испытывать ее лишь те, кто наделен душой.
Живые существа, повторю, чувствуют в той или иной мере сообразно духу, в них пребывающему; бессловесные твари чувствуют куда меньше человека, ибо они не могут размышлять о том, что испытывают; им неведомо ни намеренное внимание, ни прямое осознание своих страданий. А ведь именно это и делает боль столь тяжким испытанием: мы не можем не думать о ней, пока ее претерпеваем. Она стоит пред нами, она завладевает умом, она приковывает к себе наши мысли. Всё, что уводит ум от мысли о боли, облегчает ее; потому-то друзья стараются развлечь нас, когда нам больно, ибо развлечение рассеивает внимание. Если боль невелика, им порой это удается; и тогда нам, так сказать, не больно, даже когда страдаем. Оттого-то и случается постоянно, что при тяжком напряжении или труде люди получают столь значительные и глубокие ушибы или порезы, что сами последствия их свидетельствуют о муке, коей должно было сопровождаться их нанесение, — и все же они ничего о ней не помнят. Так и в распрях или в битвах боец в пылу сражения узнает о полученных ранах не по боли в самый миг удара, а лишь по последовавшей затем потере крови.
Вскоре, братия мои, я покажу вам, как именно я намерен приложить всё сказанное к размышлению о страданиях Господа; прежде же позвольте сделать еще одно замечание. Задумайтесь над тем, что едва ли хоть одно отдельно взятое мгновение боли само по себе невыносимо; невыносимой боль становится тогда, когда она длится. У человека может вырваться крик, что сил терпеть более нет; пациент, кажется, готов удержать руку хирурга лишь потому, что тот длит его мучение. Он чувствует, что вынес уже ту меру, какую в силах вынести; словно именно долгота, а не острота боли делает её для него преизбыточной. Что это означает, как не то, что память о предшествующих мучительных мгновениях воздействует на последующую боль и, так сказать, еще более обостряет её? Если бы третье, четвертое или двадцатое мгновение боли можно было взять само по себе, если бы последовательность предшествовавших ему мгновений могла быть предана забвению, оно было бы не тяжелее первого и так же переносимо, как первое (если не считать потрясения, которым это первое мгновение сопровождается). Но невыносимым его делает именно то, что оно — двадцатое; что в нем собраны воедино все мгновения боли, от первого до девятнадцатого; так что всякое последующее мгновение обладает силой — вечно возрастающей силой — всего того, что ему предшествовало.
Оттого-то, напомню, бессловесные животные, по-видимому, не так сильною чувствуют боль — ведь они лишены способности к размышлению и самосознанию [1]. Они не знают о собственном бытии, не созерцают себя, не оглядываются назад и не смотрят в будущее; каждое наступающее мгновение для них — всё. Они блуждают по лику земли, видят то одно, то другое, знают удовольствие и боль, но принимают всё, как оно приходит, и тотчас отпускают — подобно тому, как бывает с людьми в сновидениях.
У них есть память, но не память существа разумного; они ничего не связывают воедино, не созидают из отдельных получаемых ими ощущений ничего подлинно цельного и себе принадлежащего. Ничто для них не является действительностью и не имеет сущности сверх самих этих ощущений; они лишь воспринимают череду сменяющих друг друга впечатлений. И потому чувство боли у них, как и прочие чувства, остается лишь слабым и притупленным, вопреки всем внешним его проявлениям. Именно разумное постижение боли как некоего целого, простертого сквозь последовательность мгновений, сообщает ей исключительную силу и остроту; и только душа, которой у бессловесной твари нет, способна к такому постижению.
Приложим же теперь это к страданиям Господа нашего. Помните ли вы, братия мои, как Ему подносили вино со смирною, когда Он уже был на пороге распятия? Он не пожелал пить. Почему? Потому что это питие помрачило бы Его ум, а Он был исполнен решимости претерпеть боль во всей её горечи. В этом открывается образ Его страданий: Он охотно избежал бы их, будь на то воля Его Отца. «Если возможно, — молил Он, — да минует Меня чаша сия» (Мф. 26:39); но коль скоро это было невозможно, Он спокойно и твердо сказал апостолу, желавшему избавить Его от мук: «Чашу, которую дал Мне Отец, неужели Мне не пить её?» (Ин. 18:11). Коль скоро Ему надлежало страдать, Он всецело предался страданию, ибо пришел не для того, чтобы страдать как можно меньше. Он не отвратил лица Своего от боли, но встретил её лицом к лицу — или, если можно так сказать, встретил её всею грудью, дабы каждая ее капля оказала на Него должное действие.
И подобно тому как люди превосходят бессловесных тварей и ощущают боль сильнее их по причине пребывающего в них разума, сообщающего боли ту сущностную полноту, какой она не может иметь у животных, — точно так же и Господь наш претерпевал телесную боль с таким вниманием и осознанностью, а значит, с такой остротой, силой и единством восприятия, каких никто из нас не может ни постичь, ни объять. Ибо душа Его была столь всецело в Его власти, столь совершенно свободна от всяких отвлечений, столь полно устремлена к боли, столь всецело ей отдана и ей покорна, что о Нем поистине можно сказать: в каждое мгновение Своих Страстей Он претерпевал их все целиком.
Вспомните, что Благословенный Господь в этом отношении отличался от нас: хотя Он и был совершенным человеком, в Нем пребывала сила более великая, чем Его душа, которая и управляла душою, ибо Он был Бог. Душа прочих людей подвластна собственным желаниям, чувствам, порывам, страстям и волнениям; Его же душа была подчинена единственно Его Вечной и Божественной Ипостаси. Ничто не происходило с Его душою случайно или внезапно; Его никогда не заставали врасплох; ничто не воздействовало на Него без Его предварительного соизволения. Никогда Он не скорбел, не страшился, не желал и не радовался духом, не изволив прежде скорбеть, страшиться, желать или радоваться.
Когда мы страдаем, это происходит потому, что внешние обстоятельства и неподвластные нам душевные движения навлекают на нас страдания. Мы невольно подпадаем под иго боли и переносим ее более или менее остро в зависимости от случайных обстоятельств; терпение наше испытывается сильнее или слабее в зависимости от состояния нашего духа, и мы делаем всё возможное, чтобы найти облегчение или исцеление. Мы не можем заранее предугадать, какая мера мук выпадет на нашу долю или сколько мы сможем их выносить; не можем мы и сказать впоследствии, почему чувствовали именно то, что чувствовали, или почему не перенесли страдание лучше.
Иначе было с Господом нашим. Его Божественное Лицо не было и не могло быть подвластно влиянию Его собственных человеческих привязанностей и чувств, кроме как в той мере, в какой Он Сам того желал. Напоминаю: когда Он желал страшиться — страшился; когда желал гневаться — гневался; когда желал сокрушаться — сокрушался. Он не был подвержен чувству, но Сам добровольно подвергал Свою душу порыву, который возбуждал в Нем чувство. А потому, когда Он решил претерпеть муку Своих искупительных Страстей, то всё, что Он делал, творил — как говорит Премудрый — instanter (ср. Вульг. Еккл. 9:10), ревностно, с полным усердием, а не вполсилы. Он не отвращал ума Своего от страдания, как делаем мы (да и как мог бы поступать так пришедший пострадать и не способный страдать иначе, как по собственному соизволению?); нет, Он не колебался и не отступал, не начинал и не бросал начатого; сказал — и исполнил.
Он сказал: «Вот, иду… исполнить волю Твою, Боже. Жертвы и приношения Ты не восхотел, но тело уготовал Мне» (ср. Евр. 10:5-7) и воспринял тело, дабы страдать; стал человеком, дабы страдать как человек. И когда настал Его час, этот час сатаны и тьмы, час, когда греху надлежало излить на Него всю свою злобу, — Он принес Себя в жертву всецелую, в жертву всесожжения. Подобно тому как всё Тело Его было простерто на Кресте, так и вся Его душа — всё Его внимание, всё Его сознание, бодрствующий ум, обостренное чувство, живое соучастие, непосредственное и безоговорочное соизволение (а не молчаливое согласие или равнодушная покорность) — всё это Он предал в руки Своих мучителей. Страсти Его были действием; Он жил с величайшим напряжением сил даже тогда, когда изнемогал, лишался чувств и умирал. И умер не иначе, как актом воли; ибо Он преклонил главу — и в том было повеление, а не только покорность, — и произнес: «Отче! в руки Твои предаю дух Мой» (Лк. 23:46). Он произнёс слово — и предал душу Свою, а не лишился ее.
Итак, вы видите, братия мои: если бы Господь наш претерпевал одни лишь телесные муки, и притом в меньшей мере, нежели прочие люди, то и тогда, по самой сути боли, Он пострадал бы бесконечно сильнее, ибо мера боли определяется способностью к её переживанию. Страдальцем был Бог; Бог страдал в Своем человеческом естестве; страдания эти принадлежали Богу, и они были выпиты, иссушены до самого дна чаши (ср. Ис. 51:17), ибо их испил Бог. Он не просто отведал или пригубил их, они не были сдобрены или заглушены человеческими снадобьями, как поступает человек, которому выпадает пить чашу скорби.
Всё вышесказанное поможет также разрешить одно возражение, на котором я теперь остановлюсь. Оно, вероятно, таится в мыслях у многих, заставляя их забывать о соучастии души Господа в Его благодатном искуплении грехов наших.
В начале Своего борения Господь изрек: «Душа Моя скорбит смертельно» (Мф. 26:38). Здесь вы можете спросить, братия мои: не имел ли Он неких утешений, Ему одному свойственных и для любого другого недоступных, которые уменьшали или сдерживали бы Его душевные мучения, заставляя Его чувствовать не больше, а меньше, чем обычный человек? К примеру, Он обладал сознанием Своей невинности, какого не мог иметь ни один другой страдалец; ведь даже Его гонители, даже лжеапостол, предавший Его, судья, вынесший приговор, и воины, совершавшие казнь, свидетельствовали о Его невинности. «Согрешил я, предав кровь невинную» (Мф. 27:4), — сказал Иуда. «Неповинен я в крови Праведника Сего» (Мф. 27:24), — объявил Пилат. «Истинно Человек этот был праведник» (Лк. 23:47), — воскликнул сотник. И если даже они, грешники, свидетельствовали о Его безгрешности, то насколько же сильнее — Его собственная душа! Нам хорошо известно на собственном примере, сколь бы грешны мы ни были, что именно от сознания своей правоты или вины по преимуществу зависит то, как мы переносим вражду и клевету. Насколько же более, скажете вы, в случае Господа нашего глубинное сознание Своей святости должно было облегчать страдание и изглаживать самый позор!
Вы можете сказать и то, что Он знал: страдания Его будут недолги, а исход их — радостен; тогда как именно безвестность будущего — это самое мучительное, что есть в человеческом горе. Но Он не мог томиться тревогой, ибо не ведал неопределенности; не знал ни уныния, ни отчаяния, ибо никогда не был покинут. В подтверждение вы можете сослаться на св. Павла, который прямо говорит нам, что «вместо предлежавшей Ему радости» Господь наш «пренебрег посрамлением» (ср. Евр. 12:2). И воистину, во всем, что Он ни делает, заметен дивный покой и самообладание. Вспомните Его предостережение апостолам: «Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна» (Мф. 26:41); или слова, обращенные к Иуде: «Друг, для чего ты пришел?» (Мф. 26:50) и «Иуда! целованием ли предаешь Сына Человеческого?» (Лк. 22:48); или Петру: «Все, взявшие меч, мечом погибнут» (Мф. 26:52); или тому, кто ударил Его: «Если Я сказал худо, покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьешь Меня?» (Ин. 18:23); или Матери Своей: «Жено! се, сын Твой» (Ин. 19:26).
Всё это истинно и достойно особого внимания, однако и вполне согласуется с тем, что я излагал выше, или, вернее сказать, служит тому наглядным подтверждением. Вы лишь сказали, братия мои, что Он (если употребить человеческое выражение) всегда оставался Собой. Его ум сам был своим средоточием, и ничто не могло поколебать Его всесовершенного, поистине небесного равновесия. То, что Он претерпевал, то претерпевал потому, что Сам предал Себя страданию, и сделал это осознанно и спокойно. Как сказал Он прокаженному: «Хочу, очистись» (Мф. 8:3); и расслабленному: «Прощаются тебе грехи твои» (Мф. 9:2); и сотнику: «Я приду и исцелю его» (Мф. 8:7); и о Лазаре: «Иду разбудить его» (Ин. 11:11), — так и теперь: «Теперь Я начну страдать», — и начал. Его невозмутимость служит лишь доказательством того, сколь всецело Он владычествовал над собственным духом. В должный час Он отодвинул засовы и запоры, отворил врата (ср. Быт. 7:11) — и потоки водные во всей своей полноте хлынули прямо на Его душу (ср. Пс. 68:2-3; 41:8).
Именно это рассказывает о Нем святой Марк; а он, как известно, записал свое Евангелие со слов самого св. Петра, одного из трех бывших при том свидетелей. «Пришли, — говорит он, — в селение, называемое Гефсимания; и Он сказал ученикам Своим: посидите здесь, пока Я помолюсь. И взял с Собою Петра, Иакова и Иоанна; и начал ужасаться и тосковать» (Мк. 14:32-33). Посмотрите, как осознанно Он действует: приходит на определенное место; а затем, когда Он отдает повеление и лишает Свою душу Божественной поддержки, скорбь, ужас и подавленность тотчас обрушиваются на нее. Так Он вступает в душевное борение со столь же деятельной решимостью, как если бы шел на телесную пытку — на костер или на колесование.
Коли дело обстоит так, то сразу становится понятно, братия мои, сколь несообразно утверждать, будто в час испытания Его поддерживало сознание Своей невинности и предвкушение грядущего торжества; ибо самое испытание Его в том и состояло, что Он лишил Себя как прочих источников утешения, так и самого этого сознания и предвкушения. То самое движение воли, коим Он отверз Свою душу для страдания, впустило в нее все скорби разом. То была не борьба противоречивых порывов и помышлений, приходящих извне, но действие внутренней решимости. Если люди, владеющие собою, способны усилием воли обращать свой ум от одной мысли к другой, то тем паче Он совершенно осознанно отринул от Себя всякое утешение и пресытил Себя горечью (ср. Плач 3:15). В то мгновение душа Его не помышляла о будущем; Он помышлял лишь о том бремени, что тяготело над Ним в настоящем и ради несения коего Он пришел на землю.
А теперь, братия мои, что же надлежало Ему претерпеть, когда Он так отверз Свою душу потоку этой предуготованной муки? Увы! Ему надлежало претерпеть то, что хорошо известно и привычно нам, но для Него было скорбью неизреченной. Ему надлежало претерпеть то, что для нас столь легко, столь естественно и столь желанно, что мы и помыслить не можем об этом как о тяжком испытании, но что для Него смердело ядом смерти. Ему надлежало, возлюбленные братия, понести бремя греха; понести ваши грехи; понести грехи всего мира (ср. Ин. 1:29; 1 Ин. 2:2).
Для нас грех — дело легкое; мы мало думаем о нем; мы не понимаем, как Творец может придавать ему столь великое значение. Мы не в силах даже вообразить, что он заслуживает возмездия, а когда уже в этом мире за ним следуют кары, мы находим им благовидные объяснения или гоним от себя мысль о них. Но рассудите, что есть грех сам по себе: это мятеж против Бога; это поступок изменника, зломышляющего свергнуть и погубить своего государя; это нечто такое (позволю себе столь сильное выражение), что — если бы только Божественный Правитель мира мог исчезнуть — оказалось бы достаточным, дабы положить Ему конец. Грех — смертельный враг Всесвятого, так что они не могут пребывать вместе; и подобно тому как Всесвятой изгоняет его от лица Своего во тьму внешнюю (ср. Мф. 8:12), так и грех: если бы только мыслимо было для Бога стать меньшим, нежели Он есть, именно греху достало бы власти умалить Его.
И здесь заметьте, братия мои, что как только Всемогущая Любовь, восприняв плоть, вошла в сей сотворенный мир и подчинила Себя его законам, тотчас же этот враг добра и истины, улучив возможность, набросился на воспринятую Им плоть, впился в нее и сделался ее смертью. Зависть фарисеев, предательство Иуды и безумие толпы были лишь орудием, зримым выражением той вражды, которую грех почувствовал к Вечной Чистоте, едва только Она, по бесконечному милосердию к людям, предала Себя в его руки. Грех не мог коснуться Его Божественного Величия, но он мог поразить Его там, где Он Сам дозволил Себя поразить, то есть через посредство Его человеческого естества. И в конечном счете смерть воплощенного Бога научает, братия мои, лишь одному: чтó есть грех сам по себе, и чтó именно обрушилось на Его человеческое естество в тот час, когда пришло время и настала власть тьмы (ср. Лк. 22:53), а Он позволил Своему естеству преисполниться ужасом и смятением от одного лишь предчувствия грядущей муки.
И вот, в тот жутчайший оный час Спаситель мира преклонил колени; совлекши защитительную мощь Своего Божества, отослав ангелов, неохотно Его покидавших, хотя тьмы их были готовы явиться по первому Его зову (ср. Мф. 26:53), Он распростер руки и обнажил Свою грудь, будучи совершенно безгрешным, перед натиском неприятеля — того, чье дыхание несло смертную язву, а объятия были сущей мукой. И стоял Он на коленях, безмолвный и неподвижный, покуда мерзкий и ужасный враг облачал Его дух в одежды, пропитанные всем самым ненавистным и гнусным в человеческих злодеяниях; в одежды, что плотно облегли Его сердце, заполнили сознание, проникли во все чувства и до самых глубин Его мысли и покрыли Его духовной проказой, так что Он едва ли не ощутил Себя тем, кем никогда не мог быть и кем так жаждал сделать Его неприятель.
О, какой ужас объял Его, когда Он взглянул — и не узнал Себя, и ощутил Себя нечистым и омерзительным грешником от столь ясного осознания той массы скверны, что пролилась на голову Его и стекала на края одежды Его (ср. Пс. 132:2)! О, какое терзание, когда Он узрел Свои очи, и руки, и ноги, и уста, и сердце словно бы членами лукавого, а не Бога! Неужели это руки Непорочного Агнца Божия (ср. Ин. 1:29), некогда безвинные, а ныне обагренные мириадами изуверских кровопролитий? Его ли это уста, изрекающие не молитвы, хвалы и святые благословения, но словно бы оскверненные клятвами, хулами и бесовскими учениями (ср. 1 Тим. 4:1)? Или Его ли глаза эти, оскверненные всеми теми порочными видениями и обольщениями идолопоклонства, ради которых люди оставили своего достопоклоняемого Творца? И в Его ли ушах звенит от шума разгулов и распрей, сердце — сковано льдом алчности, жестокости и неверия; да и сама память — отягчена всяким грехом, совершенным со времен грехопадения во всех концах земли: гордыней древних исполинов (ср. Быт. 6:4), похотями пяти городов (ср. Быт. 14:2; 19:24), жестокосердием Египта (ср. Исх. 7:14), тщеславием Вавилона (ср. Быт. 11:4) и презрительной неблагодарностью Израиля.
О, кому не ведома мука навязчивого помысла, что вопреки всякому сопротивлению возвращается вновь и вновь — чтобы досаждать, если уж не может соблазнить? Или какого-нибудь гнусного и тошнотворного воображения, отнюдь не собственного, но навязанного уму извне? Или душевредного знания, приобретенного человеком намеренно или случайно, от которого он дорого дал бы избавиться тотчас и навсегда? И такие вот враги ныне собираются вокруг Тебя, Благословенный Господи, миллионами; они наступают полчищами, превосходящими числом саранчу и гусениц (ср. Иоиль 1:4), или казни градом, песьими мухами и жабами, ниспосланными на фараона (ср. Исх. 8-10). Грехи живых и мертвых, и еще не рожденных, погибших и спасенных, Твоего народа и чужестранцев, грешников и святых — там все грехи. Здесь и Твои возлюбленные, Твои святые избранники, но они — против Тебя; трое Твоих апостолов — Петр, Иаков и Иоанн — здесь не как утешители, но как обвинители, которые, подобно друзьям, Иова «бросают пыль к небу» (ср. Иов 2:12) и изливают проклятия на Твою голову.
Здесь все, кроме одной; лишь одной здесь нет, одной-единственной; ибо только Та, что не имела части во грехе, могла бы утешить Тебя, и именно потому Ее нет рядом. Она будет подле Тебя у Креста, но в саду она с Тобою разлучена. Она была Твоей спутницей и наперсницей всю Твою жизнь, она разделяла с Тобою чистые помыслы и святые размышления на протяжении тридцати лет; но Ее девственный слух не может вместить, Ее непорочное сердце не может постичь того, что предстает ныне в видении пред Тобою.
Никто, кроме Бога, не был способен понести это бремя, ведь, когда порой пред святыми Твоими Ты приоткрывал образ одного лишь греха, как он предстает во свете лица Твоего, или же грехов простительных, а не смертных (ср. 1 Ин. 5:16), святые рассказывали потом, что зрелище это едва не лишило их жизни, и даже непременно убило бы, не будь оно тотчас сокрыто. Матерь Божия, при всей Ее святости — более того, по самой причине Ее святости — не смогла бы вынести ни единого исчадия из того несметного порождения сатанинского, что ныне обступает Тебя (ср. Пс. 39:13; 21:13). Это — многовековая летопись целого мира, и один лишь Бог способен понести ее груз. Надежды рухнувшие, обеты нарушенные, светочи угасшие, предостережения отвергнутые, возможности упущенные; предательство невинных, ожесточение юных, повторное падение покаявшихся, поражение праведных, изнеможение старцев; софистика лжеверия, своеволие страсти, упрямство гордыни, тирания привычки, язва бесплодных угрызений, иссушающая лихорадка суетных забот, мука стыда, истощение разочарования, недуг отчаяния — какие жестокие, жалкие зрелища, какие душераздирающие, отталкивающие, омерзительные, сводящие с ума картины! А сверх того — изможденные лица, сведенные судорогой губы, пылающие щеки, мрачные чела добровольных рабов зла — все это ныне пред Ним; обрушивается на Него и проникает в Него.
Злодеяния пребывают с Ним, потеснив тот неизреченный мир, что обитал в Его душе с самого мига Его зачатия. Они тяготеют над Ним, они едва ли не стали Его собственными; Он вопиет к Отцу Своему, словно преступник, а не Жертва; Его борение принимает образ вины и сокрушения. Он несет покаяние, Он совершает исповедь, Он предается сердечному сокрушению с искренностью и силой, бесконечно превосходящими покаяние всех святых и кающихся вместе взятых; ибо Он — единственная Жертва за всех нас, неповторимое Умилостивление (ср. 1 Ин. 2:2), истинный Кающийся… разве что не истинный грешник.
Он в изнеможении поднимается с земли и оборачивается, чтобы встретить предателя и его приспешников, которые уже стремительно вступают в густую тень сада. Он оборачивается — и вот, одежды Его обагрены, и каждый шаг Его запечатлен кровью (ср. Ис. 63:1–3). Откуда же взялись эти начатки Страстей Агнца? Ведь ни бич воина еще не коснулся Его плеч, ни гвозди палача — Его рук и ног. Братия мои, Он начал кровоточить прежде срока; Он пролил Свою кровь, ибо сама Его терзающаяся душа сокрушила телесную храмину и исторгла кровь вовне.
Его Страсти начались изнутри. Это измученное Сердце, обитель нежности и любви, стало надрывно биться с силой, превосходящей его природу; «разверзлись все источники великой бездны» (ср. Быт. 7:11); багряные потоки (ср. Откр. 14:20) заструились столь обильно и стремительно, что, переполнив жилы и прорвавшись сквозь поры, выступили густой росой на всей коже Его; а затем, сгустившись в капли, стали падать на землю — крупные, тяжелые, окропляя собою почву (ср. Лк. 22:44).
«Душа Моя скорбит смертельно» (Мф. 26:38), — сказал Он. О той страшной моровой язве [2], что ныне постигла нас, говорят, будто она начинается со смерти; под этим понимают то, что у нее нет ни стадий развития, ни перелома, что с ее приходом всякая надежда исчезает, и то, что кажется ее течением, является лишь предсмертной агонией и процессом распада. Так и наша Искупительная Жертва, в куда более возвышенном смысле, началась с этих Страстей скорби; и Он не умер тогда лишь потому, что по Его Всемогущей воле Сердце Его не разорвалось, а Душа не разлучилась с Телом до тех пор, пока Он не претерпел страдания на Кресте.
Нет, Он еще не испил до дна ту полную чашу, перед которой поначалу содрогалась Его естественная немощь (ср. Мф. 26:39). Взятие под стражу, и допрос, и заушения, и темница, и суд, и поругания, и влечение с места на место, и бичевание, и терновый венец, и медленное восхождение на Голгофу, и распятие — всё это еще впереди. Ночь и день, час за часом, будут медленно истекать, прежде чем наступит конец и всецело свершится Умилостивление.
И затем, когда настал назначенный миг и Он изрек слово (ср. Ин. 19:30), — как душой начались Его Страсти, так душой они и завершились. Он умер не от телесного изнеможения и не от телесной муки; по Его изволению разорвалось Его истерзанное Сердце, и Он предал дух Свой Отцу (ср. Лк. 23:46).
- * * *
О Сердце Иисусово, всецелая Любовь, я приношу Тебе сии смиренные молитвы за себя и за всех, кто в духе соединяется со мною в поклонении Тебе. О святейшее и возлюбленнейшее Сердце Иисусово, я намереваюсь возобновлять это поклонение Тебе и возносить эти молитвы за себя, жалкого грешника, и за всех, кто соучаствует со мною в поклонении Тебе, во всякий миг, пока дышу, вплоть до конца моей жизни. Вверяю Тебе, о Иисусе мой, Святую Церковь, Твою возлюбленную Невесту и нашу истинную Матерь, души всех праведных и всех бедных грешников, всех скорбящих, умирающих и весь род человеческий. Да не будет напрасной пролитая за них Кровь Твоя. Наконец, благоволи обратить ее во утешение душам в Чистилище, в особенности же тем, кто при жизни предавался этому святому деланию — поклонению Тебе.
Примечания:
[1] Предположение Ньюмена о том, что качество боли у человека и животного разное, подтверждается современными исследованиями (у человека оно осложнено разумом), но его вывод о том, что боль животных слабее из-за отсутствия рефлексии, сегодня считается ошибочным. Большинство биологов согласны, что млекопитающие и птицы испытывают острую, пронзительную боль, которая функционально и эмоционально очень близка к человеческой. При этом, влиятельный современный философ сознания Питер Каррутерс утверждает, что следует различать простую ноцицепцию (реакцию на повреждение) и собственно сознательное переживание боли: животные, по его мнению, обладают первой (они избегают вреда и ведут себя так, как будто им больно), но лишены второй, поскольку не имеют развитых метапредставлений и рефлексивного сознания, необходимых для того, чтобы «чувствовать боль как боль»; напротив, у человека благодаря высшим порядкам сознания боль становится осознаваемым и включённым в структуру «я» переживанием, что ведёт Каррутерса к спорному этическому выводу о том, что животные в строгом смысле не страдают.
[2] Говоря «о той страшной моровой язве, что ныне постигла нас», Ньюмен имеет в виду эпидемию холеры. Эта проповедь вошла в сборник «Речи к смешанным конгрегациям» (Discourses to Mixed Congregations), который был опубликован в 1849 году. Именно в 1848–1849 годах по Великобритании прокатилась разрушительная волна холеры (часть третьей пандемии), унесшая десятки тысяч жизней, в том числе в Бирмингеме, где в то время служил Ньюмен. Проповедник использует этот исторический контекст из-за специфического характера протекания этой болезни, который поверг в абсолютный ужас на его современников: в отличие от многих других лихорадок того времени, у холеры не было классического «кризиса» — момента, когда жар достигает пика, а затем спадает, давая надежду на выздоровление; болезнь развивалась настолько стремительно (человек мог заразиться утром, а к вечеру оказаться при смерти из-за катастрофического обезвоживания), что врачам и свидетелям казалось, будто у нее нет начальных стадий. Само ее проявление выглядело как уже начавшийся, неотвратимый процесс распада и агонии.
[3] Тезис о том, что смерть Спасителя была актом Его свободной воли, а не следствием одной лишь физической немощи, является общим местом святоотеческого богословия. Св. Иоанн Златоуст пишет: «…Смерть Его – необыкновенная, потому что все зависело от власти Умирающего, и смерть приступила к телу Его не прежде того, как сам Он восхотел; а Он восхотел тогда, как все уже исполнилось» (Беседы на Евангелие от Иоанна, 85). Св. Августин: «Когда же Иисус вкусил уксуса, сказал: совершилось! И, склонив главу, предал дух». Кто может так распоряжаться своими делами, как распорядился Своими страданиями этот Человек?» (Рассуждения на Евангелие от Иоанна, 119, 4); «Дух же Посредника показал, как без какого-либо наказания за грех Он принял смерть плоти и не потому, что Его дух, не желая, покинул ее, но потому, что он пожелал, и когда он пожелал, и как пожелал» (О Троице, IV, 16). Св. Фома Аквинский: «…Христос показал, что страдания, причиненные насилием, не исторгали Его душу [против воли], ибо Он сохранил телесную природу в ее полноте сил, так что, даже находясь при последнем издыхании, возопил громким голосом. Это сопричисляется к прочим чудесам Его смерти. Оттого и сказано у Марка: «Сотник, стоявший напротив Его, увидев, что Он, так возгласив, испустил дух, сказал: истинно Человек Сей был Сын Божий» (Мк. 15:39). Удивительным в смерти Христа было и то, что Он умер быстрее других, подвергнутых подобной казни. Поэтому у Иоанна говорится, что тем, кто был распят с Христом, перебили голени, чтобы они умерли скорее, «но, придя к Иисусу, как увидели Его уже умершим, не перебили у Него голеней» (Ин. 19:32–33). И у Марка сказано, что «Пилат удивился, что Он уже умер» (Мк. 15:44). Ибо как по Его собственной воле телесная природа сохранялась в своей силе до самого конца, точно так же, когда Он пожелал, она внезапно уступила нанесенным ранам» (Сумма теологии, III, q. 47, a. 1, ad 2).
Источник (англ.): Discourse 16. Mental Sufferings of Our Lord in His Passion
Перевод: Константин Чарухин для сайта Архиепархии