Из цикла проповедей на Великий пост. Публикуется в переводе Константина Чарухина.
«Он, во дни плоти Своей, с сильным воплем и со слезами принес молитвы и моления Могущему спасти Его от смерти; и услышан был за Свое благоговение; хотя Он и Сын, однако страданиями навык послушанию» (Евр. 5:7–8).
Главное таинство нашей святой веры — это уничижение Сына Божия, добровольно предавшего Себя искушениям и страданиям, как описывает то приведенный отрывок из Писания. Поистине, тайна эта потрясает разум едва ли не сильнее, нежели само учение о Пресвятой Троице. Я говорю «потрясает сильнее», а не «превосходит величием», ибо к божественному и совершенно непостижимому неприложимы мерки «большего» или «меньшего»; однако в этой тайне обнаруживается больше того, что смущает и смиряет наш ум.
Когда перед нами предстает тайна Троицы, мы видим, что она совершенно превосходит наше понимание; однако нет ничего удивительного в том, что человеческий язык не в силах выразить, а человеческий разум — объять истины о неизреченном и бесконечном естестве Всемогущего Бога. Тайна же Воплощения отчасти касается предметов, более соразмерных нашему разуму. Она заключается не только в том, как именно Бог и человек суть один Христос, но в самом факте, что это так и есть.
Нам кажется, будто мы знаем о Боге по крайней мере то, что Он совершенно отделен от всякого несовершенства и немощи; и при этом же слышим, что Вечный Сын воспринял в Себя тварную природу, которая отныне стала так же едина с Ним и так же Ему принадлежит, как божественные свойства и силы, коими Он обладал предвечно. Тайна эта обнаруживается равно в том, что нам неведомо, как и в том, что нам кажется уже познанным.
Вникните, к примеру, в смысл приведенных слов. Сын Божий, от вечности «имевший славу у Отца» (Ин. 17:5), в положенное время явившись во плоти, принес молитвы и моления с воплем и слезами, и через страдания научился послушанию. Не думайте, исходя из моих слов, будто я желаю представить это учение как «жестокое слово» (Ин. 6:60), как камень преткновения или рабское иго, под которое вы должны склониться вопреки вашему желанию. Да не будет в нас столь неблагодарного отношения к Божественному домостроительству, принесшему нам спасение!
Те, кто видит во Кресте Христовом Искупление греха, не могут не хвалиться им (ср. Гал. 6:14), а таинственность Креста лишь побуждает хвалиться им еще более. Верные возвещают его перед людьми и ангелами (ср. 1 Кор. 4:9), перед неверующим миром и перед падшими духами; без стыда, но с благоговейным дерзновением они исповедуют это чудо благодати и свято хранят его в своем символе веры, даже если за это они встречают лишь презрение и насмешки гордых и нечестивых.
Как таинственно само учение об уничижении Господа нашего, так таинственна и внешняя сторона повествующего о нем рассказа. Она пробуждает изумление и дает почувствовать подлинную глубину неведения относительно природы, образа и причин этого события.
Возьмем, к примеру, Его искушение. Зачем Ему вообще нужно было претерпевать его, если мы приписываем наше искупление Его смерти, а не этому испытанию? Почему оно длилось так долго? Что происходило в это время? Какую именно цель преследовал сатана, искушая Его? Как вышло, что враг получил над Ним такую власть, что мог переносить Его с места на место? И каков был точный исход этого искушения? На эти и многие другие вопросы нет исчерпывающего ответа.
Примечателен и сам срок искушения — он совпадает с продолжительностью долгих постов Моисея и Илии, а также временем Его собственного пребывания на земле после Воскресения. Подобная же тайна окружает и этот последний период Его земного служения. Мы не знаем, чем именно Он был занят тогда, кроме того, что Он время от времени являлся апостолам; о сорока же днях Его искушения нам известно еще меньше — лишь то, что Он «ничего не ел» и «был со зверями» (Лк. 4:2; Мк. 1:13).
И вновь некая тайна сокрыта в связи между Его искушением и сошествием на Него Святого Духа при крещении. Едва глас с небес провозгласил: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение» (Мф. 3:17), как тотчас, по свидетельству св. Марка, «Дух ведет Его в пустыню» (Мк. 1:12). Словно между Его крещением и искушением существует непостижимая для нас связь, ибо первым действием Святого Духа становится то, что Он немедля «ведет» Его (что бы ни подразумевало это слово) в пустыню.
Заметим также, что именно после этого торжественного признания — «Сей есть Сын Мой возлюбленный» — дьявол начал искушение: «Если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами» (Мф. 4:3). Каковы были при этом замыслы и намерения врага, мы не в силах даже предположить. Понятно лишь то, что в лице «второго Человека» (1 Кор. 15:47) явно повторяется искушение Адама.
Подобным образом можно было бы задаться вопросами о Его сошествии во ад — вопросами, столь же неразрешимыми при нынешнем нашем ограниченном знании о существе и средствах Его благодатного Домостроительства.
Я перечисляю все эти вопросы, дабы запечатлеть в вас сознание нашей глубокой неосведомленности во всем том, что мы сейчас рассматриваем. Милосердное Домостроительство открывается нам в своем великом и благословенном плоде — нашем искуплении, заодно давая понять еще несколько истин, немногих, но важнейших. На них нам надлежит сосредоточиться и размышлять о них с вниманием и благодарностью, не забывая притом, что само это Домостроительство, будучи великим Делом Божиим, явлено нам лишь в немногих частностях. Должно размышлять о них именно потому, что их немного и они неполны; мы не должны пренебрегать тем, что нам дано, лишь на том основании, что это не всё (уподобляясь в этом рабу, зарывшему талант господина своего (Мф. 25:18, 25)), но обязаны приумножать это знание, насколько то в наших силах.
И поскольку в нынешние времена велик риск поддаться малодушию того самого ленивого раба — когда притязание на всезнание странным образом сочетается с утверждением, будто о Воплощении и знать-то нечего, — я намерен ныне, с Божия благословения, изложить вам библейское учение об этой тайне так, как его неизменно исповедовала Вселенская Церковь. Пустим в оборот вверенный нам талант, дабы, когда придет Господь наш, Он получил Свое с прибылью (Мф. 25:27).
Итак, помня о том, что мы ничего доподлинно не знаем ни об образе, ни о конечных целях уничижения Предвечного Сына, Господа и Спасителя нашего, рассмотрим, в чем же состояло само это уничижение.
Текст говорит: «хотя Он и Сын» (Евр. 5:8). В этих словах — «Сын Божий» — скрывается гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Многие собирают лишь обрывки религиозных знаний: что-то человек слышит в церкви, что-то встречает в молитвеннике, что-то узнает от верующих людей или просто в миру. Так он усваивает священные слова и утверждения, на деле зная о них крайне мало. Он толкует их как придется — сообразно тем противоречивым мнениям, с которыми сталкивался, либо вкладывает в них собственное понимание, которое неизбежно свойственно уму невежественному, если не сказать плотскому и дерзкому. Как может человек надеяться постичь истинное значение того, о чем говорит Писание, если он никогда не приступал к нему как ученик и не чаял от его Божественного Автора дара мудрости?
Лишь через постоянное размышление над священным текстом и прилежное следование церковному учительству человек придет к пониманию евангельских догматов. Но если все его познания почерпнуты из случайно услышанных фраз или обрывков споров, то, даже будучи на словах вполне правоверным, он овладевает лишь набором выражений, которые не наделяет верным значением, а толкует по-своему. И стоит чуть-чуть призадуматься, как обнаружишь, сколь скудное и убогое, а вернее — сколь ложное толкование «душевный человек» дает тому, что «от Духа Божия» (1 Кор. 2:14).
Я заговорил об этом потому, что употребил слова «Сын Божий», которые, боюсь, для слишком многих не имеют почти никакого смысла, почти никакого возвышенного, священного, торжественного смысла. Возможно, у нас есть смутное общее представление о чем-то необычайном и сверхъестественном; но ведь мы знаем, что и мы сами в Писании в некотором смысле названы сынами Божиими (1 Ин. 3:1). Более того, мы, быть может, слышали (и даже если не помним этого, то сохранили впечатление), что и ангелы — сыны Божии (Иов 1:6). В итоге из этого именования применительно к нашему Господу мы выносим лишь то, что Он пришел от Бога, что Он — Возлюбленный Божий и что Он гораздо больше, чем просто человек. Для многих это предел того, что сообщает упомянутое выражение; а многие и вовсе относят его лишь к человеческой природе Иисуса Христа.
Сколь иначе выглядит умонастроение тех, кто достойно приобщился к тайнам Царства Небесного! Совсем иным было разумение первенствующих христиан: они так глубоко и пламенно восприняли это благодатное известие, что в одном лишь именовании «Сын Божий» им явственно представала вся полнота славы евангельского учения. Когда наступили времена охлаждения и неверия, тогда — как и в наши дни — потребовались пространные объяснения этих простых и священных слов; первым же христианам они были не нужны. Они чувствовали, что, называя Христа Сыном Божиим, свидетельствуют о тысяче дивных и спасительных истин, которые, пусть и непостижимые умственно, несут жизнь, и за которые не страшно умереть.
Что же в таком случае означает именование «Сын Божий»? Оно означает, что Господь наш есть истинный Сын Божий, то есть Сын по самой Своей природе. Мы лишь зовемся сынами Божиими — мы усыновлены, — Господь же и Спаситель наш есть Сын Божий подлинно и по рождению, и Он один таков. Потому Писание и называет Его Единородным Сыном. «Таковое знание слишком превосходно для нас» (ср. KJV, Пс. 138:6); однако, как бы высоко оно ни было, мы напрямую от Бога узнаем, что Он не одинок — если мы вправе так выразиться, — но что в Его непостижимом существе, в совершенстве Его единой, нераздельной и вечной природы, с Ним вечно пребывал Его Возлюбленный Сын, именуемый Словом; а будучи Его Сыном, Он причастен всей полноте Его Божества. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1:1).
Таким образом, когда первые христиане употребляли именование «Сын Божий», они — подобно апостолам в Писании — вкладывали в него всё то, что и мы исповедуем в Символе веры, когда для пояснения называем Его «Богом от Бога, Светом от Света, Богом истинным от Бога истинного». Ибо, будучи Сыном Божиим, Он необходимо обладает всем, что присуще Богу: Он всесвят, всемудр, всемогущ, всеблаг, вечен и бесконечен. Но поскольку Бог един, то Сын не отделен от Бога, но вечно пребывает в Нем и един с Ним нераздельно. Посему говорить об отделении Его по существу от Отца столь же бессмысленно, как утверждать, будто наш разум, интеллект или воля отделены от нашего ума. И столь же дерзко и нечестиво отказывать Отцу в Его Единородном Слове, в Котором Он всегда имел Свое благоволение, как отрицать Его Премудрость, Благость или Силу, кои также пребывали в Нем и с Ним искони.
Далее текст гласит: «хотя Он и Сын, однако страданиями навык послушанию» (Евр. 5:8, синод. пер.). Послушание — удел слуги, Сыну же свойственны единогласие, единомыслие и единодействие. В Его вечном единстве с Богом не было различия в воле или деле между Ним и Отцом; как жизнь Отца была жизнью Сына, а слава Отца — славой Сына, так и Сын был истинным Словом и Премудростью Отца, Его Силой и равночестным Совершителем во всем — Тот же Самый и иной, нежели Он.
Но во дни плоти Своей, когда Он уничижил Себя, приняв «образ раба» (Флп. 2:7), восприняв отдельную волю и отдельное действие, а также труды и страдания, свойственные тварному существу, — тогда то, что прежде было лишь единомыслием, стало послушанием. В этом и заключается сила слов: «Хотя Он и Сын, однако познал опыт послушания». Он воспринял низшую природу и действовал в ней, устремляясь к Воле, которая выше и совершеннее этой природы.
Я намерен лишь представить вам саму священную истину уничижения Христова, не касаясь причин, образа и последствий его. Рассмотрим же с благоговением, что эта концепция подразумевает.
«Слово стало плотью» (Ин. 1:14). Это не значит, что Он избрал некоего уже существовавшего человека и поселился в нем (ибо это никак не отвечало бы силе приведенных слов; к тому же Он по Своему снисхождению и так непрестанно обитает в Своих избранниках через Своего Духа), но означает, что Он стал тем, чем не был прежде. Он воспринял в Свое бесконечное Существо саму человеческую природу во всей ее полноте: сотворив душу и тело, Он в самый миг сотворения сделал их Своими. Они никогда не были чьими-то еще и не существовали сами по себе, но лишь в Нем; они стали Его достоянием или — назовем их так за неимением лучших слов — Его свойствами столь же подлинно, как Его Божественная благость, Его вечное Сыновство или Его совершенное подобие Отцу.
Так вот, присовокупив новую природу к Своей собственной, Он ни в чем не перестал быть Тем, Кем был прежде. Да и разве могло быть иначе? На всем Своем земном пути — от зачатия и рождения до искушения, креста и гроба, — и ныне, одесную Бога, Он неизменно оставался Предвечным и Неизменным Словом, Сыном Божиим. Воспринятая Им плоть служила лишь орудием Его действий для нас и среди нас. Подобно тому как в творении Он действует Своей премудростью и силой, ангелам предстает любовью, а бесам — гневом, так и наше искупление Он совершил через нашу человеческую природу, которую по великому милосердию Своему неразрывно соединил со Своим Лицом, сделав ее, по сути, Своим неотъемлемым свойством.
Так и святой Павел, говоря в иных местах о любви Божией или о Его святости, в одном случае прямо говорит о «крови Божией» — если только позволительно будет привести эти слова вне их священной связи. «Пасите Церковь Господа и Бога, — наставляет он ефесских пресвитеров, — которую Он приобрел Себе Кровию Своею» (Деян. 20:28). Посему всё, что Господь наш изрекал или совершал на земле, было в самом строгом и буквальном смысле словом и делом Самого Бога. Подобно тому как мы говорим, что видим своих друзей, хотя видим не души их, а лишь тела, так и апостолы, ученики, священники и фарисеи — все, видевшие Христа во плоти, созерцали Самого Истинного и Предвечного Сына Божия; Его же в последний день узрит вся земля.
Именно так надлежит понимать Его страдания, искушения и послушание: не так, будто Он перестал быть Тем, Кем был всегда, но так, что, облекшись в тварную природу, Он сделал ее орудием Своего уничижения; в ней Он действовал, через нее являл послушание и претерпевал страдания. Разве мы не видим на примере людей, как особые обстоятельства порой словно выводят человека из самого себя? Тот же самый человек начинает действовать так, будто его привычного «я» вовсе нет, и в нем на время пробуждаются иные чувства и способности — выше или ниже тех, что были прежде. Да не придет нам на ум уподоблять воплощение Предвечного Слова такой случайной перемене! Я привожу этот пример не для того, чтобы объяснить тайну (от этой мысли я отказался с самого начала), но лишь чтобы помочь вам в созерцании Того, Кто стал ее средоточием — чтобы вы видели в Нем Бога и человека одновременно: Того, Кто остается Сыном Божиим, хотя и воспринял природу, бесконечно уступающую Его изначальному совершенству.
Та Предвечная Сила, что дотоле мыслила и действовала как Бог, начала мыслить и действовать как человек, обладая всеми человеческими способностями, чувствами и несовершенствами, кроме греха. До Своего пришествия на землю Он был бесконечно выше радости и скорби, страха и гнева, боли и уныния; но после все эти свойства и многие другие стали Его собственными в той же полноте, в какой они присущи нам. До пришествия на землю Он обладал лишь совершенствами Бога, но после в Нем явились и добродетели тварного существа — такие как вера, кротость, самоотвержение. До пришествия на землю Он не мог быть искушаем злом; но после у Него появилось человеческое сердце, человеческие горести, человеческие нужды и немощи.
Божественная природа Его воистину пронизывала человеческую, так что каждое слово и дело Его во плоти несли на себе печать вечности и бесконечности. Но в то же время, с самого рождения от Девы Марии, Он знал и естественный страх перед опасностью, и естественный трепет перед болью — хотя они неизменно подчинялись властному воздействию пребывавшего в Нем Святого и Предвечного Существа. Так, например, в Евангелии описано, как Он однажды молился, чтобы чаша миновала Его; в другой же раз, когда Петр выразил изумление при мысли о грядущем распятии, Господь сурово упрекнул его — словно за то, что тот искушал Его, склоняя к ропоту и непослушанию.
Так Он сочетал в Себе два рода свойств — Божественные и человеческие. Он по-прежнему оставался всемогущим, хотя и принял образ раба; всезнающим — хотя и казался несведущим; непричастным искушению — хотя и был ему подвержен. И если кто-то претыкается, видя здесь не просто тайну, но противоречие в самих словах, пусть задумается о тех особенностях человеческой природы, о которых я только что упоминал.
Присмотритесь к устройству собственного разума: разве оно само не кажется столь же парадоксальным? Поразмыслите о памяти: знаем мы или не знаем то, чего не можем припомнить в данный момент? Или, вернее, нельзя ли сказать об одном и том же человеке, что в одном смысле он знает некую вещь, а в другом — нет? Подобные рассуждения могут примирить воображение с этой тайной, если она представляется слишком пугающей.
Или можно подумать о младенце: многие месяцы он кажется вовсе лишенным души, живущим лишь чувствами и отправлениями животного естества, — и все же мы знаем, что душа у него есть, и она даже способна к возрождению.
И в самом деле, что может быть таинственнее крещения младенца? Сколь странное и вместе с тем восхитительное это зрелище! Какая глубина для размышления открывается при взгляде на создание, с виду столь беспомощное и неразумное, при сознании, что в этот самый миг оно наделено душой, уже столь зрелой, что дитя, с одной стороны, является «чадом гнева» (Еф. 2:3), а с другой — благословен Бог! — способна родиться свыше от Духа.
Кто, имей он очи, чтобы видеть, поведал бы, в каком состоянии пребывает эта младенческая душа? Кто возьмется утверждать, что в некоей неведомой сфере она не проявляет сил разума и воли, и что это вполне совместимо с ее явной нечувствительностью к внешнему миру?
Кто поручится, что все мы (или, по крайней мере, все живущие верой во Христа) не ведем некую таинственную, сокрытую от нас самих жизнь пред лицем Божиим, пока пребываем здесь? Что мы видим то, чего не сознаем, и принимаем впечатления, в которых еще не можем дать себе отчета? И всё это — без раздвоения личности, так что реальность нашего земного странствия и время нашего испытания от этого не только не умаляются, но, напротив, обретают полноту. Разве не бывало прежде людей — подобных Елисею, чей дух следовал за Гиезием, или Петру, возвестившему о приходе погребавших Сапфиру, или Павлу, чье присутствие предваряло его приход в Коринф (4 Цар. 5:26; Деян. 5:9; 1 Кор. 4:19, 5:3), — которые словно выходили за пределы самих себя, всё еще пребывая во плоти? И кто знает, где он находится в «ночных видениях» (ср. Иов 4:13, 33:15)?
Если это так, то разве можно видеть противоречие в том, что Слово Божие, пребывая на земле в нашей плоти со всеми человеческими чувствами и добродетелями — верой и терпением, страхом и радостью, скорбью, опасениями, немощами и искушениями, — по Своей Божественной природе по-прежнему, как и от века, охватывало взором все небеса, читало в каждом сердце, провидело грядущее и принимало полноту поклонения, пребывая в недрах Отчих? На это указывает Он Сам в тех удивительных словах, обращенных к Никодиму, из которых можно даже заключить, что в тот самый миг даже Его человечество естество пребывало на небесах: «Никто не восходил на небо, как только сшедший с небес Сын Человеческий, сущий на небесах» (Ин. 3:13).
В заключение я хотел бы ответить тем, кто склонен считать подобные темы слишком отвлеченными, умозрительными и бесполезными. Я коснулся их именно потому, что убежден в их глубочайшей практической важности. Пусть мои слова не покажутся странными, но в религиозных взглядах даже самой серьезной части нашего общества сегодня немало такого, что заставляет внимательного наблюдателя с тревогой гадать, к чему всё это приведет. Полагаю, не составило бы большого труда поколебать веру многих из тех, кто считает себя — и в меру своего понимания действительно является — правоверным.
Они привыкли называть Христа Богом, но на этом их познание заканчивается; они не задумывались, что значит прилагать это именование к Тому, Кто был истинным Человеком. Из-за туманности собственных представлений они рискуют тем, что при столкновении с каким-нибудь искушенным спорщиком окажется, что они упускают саму суть священной истины, зная ее лишь по имени. Поистине, до тех пор, пока мы не научимся видеть в Господе и Спасителе, Боге и Человеке, реально существующую независимо от нашего ума Личность — столь же цельную и живую, какими мы сами предстаем друг другу; пока не увидим Его единым во всех Его многообразных и, казалось бы, противоположных свойствах — «Иисуса Христа, Который вчера и сегодня и вовеки Тот же» (Евр. 13:8), — наши слова будут оставаться бесплодными.
Без этого мы не постигнем самого Предмета веры, ведь это не просто имя, к которому можно произвольно прилагать любые именования и качества, лишенные смысла и внутренней сообразности, но Личность, обладающая собственным существованием и самобытностью, отличными от всего иного. Вправе ли мы утверждать, что по-настоящему «знаем» Его, если наше представление о Нем не способно вобрать и соединить в себе все те многообразные свойства и действия, которые мы Ему приписываем? Что проку в словах, даже самых правильных и пространных, если они остаются лишь словами, не озаряя в наших сердцах живой образ Воплощенного Сына? Увы, этот упрек по праву можно обратить к богословию последних веков, которое под предлогом борьбы с умственной дерзостью лишает нас того, что было открыто; уподобляясь Ахазу, оно отказывается просить знамения, чтобы якобы «не искушать Господа» (ср. Ис. 7:12).
Под влиянием таких настроений мы почти забыли священную истину, милостиво открытую нам в укрепление: Христос столь же подлинно является Сыном Божиим по Своему Божественному естеству, как и по человечеству. Мы почти перестали взирать на Него через Никейский Символ веры — как на «Бога от Бога и Свет от Света», Который вечно един с Отцом и в то же время вечно отличен от Него. Мы называем Его в некоем туманном смысле «Богом»; это правда, но далеко не вся правда. И в результате, задумавшись о Его уничижении, мы, переводя взгляд с небес на землю, оказываемся не в силах удержать в сознании единство Его Личности. Тот, о Ком только что говорили как о Боге (не упоминая Отца, от Которого Он рожден), внезапно предстает в описании как тварное существо; но как эти разрозненные представления могут ужиться в нашем уме? Мы еще способны соотнести образ Сына с образом раба, хотя это нисхождение бесконечно и для нашего разума непостижимо; но когда мы говорим сперва о Боге, а затем о человеке, мы словно меняем саму Природу, не сохраняя единства Лица.
Поистине, Божественное Сыновство — это та часть священного учения, на котором нашему уму суждено по воле Промысла постоянно сосредотачиваться, чтобы удержать в сознании представление о Его нерасторжимом самотождестве. Отвергая же эту милостивую помощь нашей вере, как можно надеяться обрести истинное и цельное представление о Нем? Как нам заглянуть тогда по ту сторону наших собственных слов или хоть в малой степени постигнуть смысл того, что говорим? В итоге, рассуждая о Его словах и делах, мы волей-неволей начинаем разделять Христа, жившего на земле, и Сына Бога Всевышнего; мы говорим о Его человечестве и Божестве столь разобщенно, что перестаем чувствовать и понимать: Бог стал Человеком, а Человек – Богом.
Я говорю сейчас о тех из нас, кто приучен размышлять, рассуждать и доходить в своих мыслях до конца, а не о людях простодушных или неграмотных, которые не подвержены подобным искушениям. О первых же я вынужден сказать (используя язык древнего богословия), что начинают они как савеллиане, продолжают как несториане, а кончают как эбиониты, вовсе отрицая Божество Христа. Между тем сообщество верующих мало задумывается о том, куда ведут его убеждения. Оно даже не заметит, что поклоняется лишь абстрактному имени или смутному порождению собственного ума вместо Вечноживущего Сына, до тех пор, пока массовое отпадение от веры не заставит его содрогнуться. Тогда лишь он поймет, что так называемая «религия сердца» без чистоты догмата — это лишь теплый труп: какое-то время он кажется живым, но обречен на тление.
Долго ли еще будет длиться это опасное заблуждение, под гнетом которого ныне томится наша Церковь? Доколе человеческим преданиям недавнего времени суждено затмевать величественные толкования Священного Писания, унаследованные Вселенской Церковью еще от апостольских времен? Когда же мы наконец научимся довольствоваться той мудростью и чистотой, что Христос завещал Своей Церкви как вечный дар, вместо того чтобы пытаться — каждому порознь и в меру своего разумения — выводить Символ веры из глубоких источников истины (ср. Ис. 12:3)? Поистине, напрасно мы бежали от суеверий Средневековья, если ныне нашу веру пронизывают искажения поверхностной и самонадеянной философии!
Да дарует нам Бог, Сам Отец, сердце и разум, дабы мы могли не только исповедовать, но и всем существом постигнуть то учение, в которое были крещены: что Единородный Сын Его, Господь наш, был зачат от Духа Святого, рожден от Девы Марии, страдал и был погребен, воскрес из мертвых, восшел на небеса, откуда придет снова в конце времен судить живых и мертвых.
Источник (англ.): Sermon 12. The Humiliation of the Eternal Son
Перевод: Константин Чарухин для сайта Архиепархии